Пепел в моей крови

Горячо и липко. Смотреть на бушующую на стеклом погоду было чем-то по типу удовольствия, но больше отвлечением от скупой серости урока. А особым удовольствием было на миг закрывать глаза и представлять себя далеко далеко отсюда, в какой-нибудь зашарпанной деревушке, выходить по утрам погулять и не слышать ни лязга машин, ни людей. По большей мере людей. Алгебра не была любимым предметом Тушенцова. Он не мог прочувствовать, понять ее, ощутить. Можно было подумать, он наверное увлекается физикой, химией, предметами описывающими реальные действия и события. Но страстью его была литература и английский. Иногда и из него самого что-то вырывалось на бумагу, какое-то блестящее словосочетание, но скорее всего это были ранее прочитанные где-то строчки. "Strange is the night where black stars rise, And strange moons circle through the skies" Дальше вдохновение его не понесло, поэтому это недоразумение так и осталось на полях тетради. Руслан немного поломал голову, но так и не вспомнил откуда это могло быть. Кленовый лист, совершив решительный кувырок в воздухе, влетел в окно и прилип, слегка шевелясь под воздействием ветров. Руслан где-то читал, что кленовый лист символизирует канадскую идентичность и национальное единство. Например, лист меняется в зависимости от времени года: в зимние месяцы он превращается в гниль под покровом снега, как и характер людей в Канаде с ее холодными температурами; весной - начинает распускаться и цвести, подобно тому, как канадцы начинают выходить из дома чаще и с меньшим количеством мата; летом — полностью расцветает, украшая страну своим темно-зеленым цветом, как маленькие канадские школьники, от которых наконец отъебались; осенью — становится ярко-красным, как лицо канадского начальника, у которого опять закончился отпуск. Впрочем, будь клен символом его района, никогда ему не видеть ни лета, ни весны, ни осени. Тут всегда все взвинченные, апатичные и раздражительные. На фоне была речь учителя, не лучшая в своем исполнении, но Руслан считал, что и к такому можно привыкнуть со временем. Услышав стук мела по доске, парень лениво перевел взгляд на тетрадь. Теперь было понятно откуда происходило ощущение тепла и влаги. Плавая в мыслях, он сжал лезвие ржавого канцелярского ножа, и от среднего пальца и по всему графику обратной пропорциональности и по его недавнему творчеству растеклась алая лужа крови, на слове "through" уже багровая. — Вот блядство. Других слов и не нашлось. Несмотря на высокий (как он сам считал), вкус в литературе, Тушенцов не считал грехом хорошенько проматериться. Парень поднял руку и тихо окликнул учителя. Тишина, будто ничего и не было. Потом ещё раз. Тот хмуро посмотрел на него сквозь линзы своих запыленных очков, с ширикой такой оправой, жутко ему не подходивших. — Выйди уже, Тушенцов. И снова принялся писать что-то на меловой доске. Наша "деревня" еще лет тридцать будет рыдать по электронным доскам, что сейчас и в центре города, и в нешибко хороших районах уже имеются, но не у нас. Руслан медленно поплелся меж рядов, перепрыгивая через рюкзаки, стараясь сохранять нарочисто равнодушный вид. Черное худи постиранное, но помятое, по народному говоря как из жопы. Всю ночь в очко давал, вот и погладить не успел. Джинсы с потертыми коленями. Делал минет всю ночь, вот и протерлись, очевидно же. По одному его виду все было очевидно. Почувствовав холод ручки, которой коснулся при выходе, парень украдкой обернулся посмотреть на весь класс. Блять, все взгляды на нем. Неужели так видно по нему, что он педик? Видимо, он, Руслан Тушенцов, ученик десятого класса школы, находящейся в самым засранном наркоманами районе Питера, был прозрачен как эякуляция у тринадцатилетней девственницы, впервые подрочившей. Все видели его на сквозь и все ненавидели, потому что он псих больной, жизни недостойный. Под "всеми" имелись в виду ровные парни, которые никогда не нагибались за упавшей вещью, ели бананы отламывая и четко следили за тем, какое ухо проколото у мимо проходящего. По типу Кашина Данилы. Вот уж настоящий ровненький, как стальная линейка, которую он держал весь урок, сейчас лежавшая на парте по причине отсутствия хозяина. Такие типы Тушенцова иногда даже пиздили нехило. Чтоб он мог почувствовать носом сырость земли, потыкаться глазом в холодную крышку пивной бутылки, что обронили в каком-нибудь 2007. И это все лишь потому что он, хвастаясь пошлым журналом про шлюх перед пацанами, старательно прятал вклеенный туда такой же, но с мужской порнографией. Потому что слишком долго задерживал взгляд на других телах в раздевалке. Потому что не курил сигареты с жирной надписью "СЛЕПОТА" и никого не бил. Понятно выражаясь - пидорас нетраханный. Руслан всегда старательно делал вид, что его это задевает, открещивался от такого прозвища, пока холодная железная крышка от пива не начнет теплеть от его собственной крови. В такие моменты в глазах темнело, мысли исчезали, оставался только размытый образ слова "Paradiso", выграверонного на стали. Руслан невольно улыбался - так называлась третья и заключительная часть "Божественной комедии" Данте Алигьери. Это аллегорическое повествование о путешествии Данте по небесам, где проводником выступает Беатриче. Вот и он был этим Данте, которого, подобно Беатриче, Кашин загоняет все дальше и дальше в рай, все дальше и дальше с каждым пинком, пока он окончательно не заплывает за грань сознания. Сейчас идя по коридору, Тушенцова украдкой глянул на свое ранее поврежденное запястье и обнаружил, что вся рука до локтя залилась кровью. Он промокнул ее черным рукавом, который без улик справился с поставленной задачей. Шаги отдавались по кафельному коридору и тут же отражались от низкого потолка. Шаг, шаг, еще шаг. Скрип - а вот это уже деревянная дверка туалета. Пол тут был выложен квадратами, заползающими и на голые стены тоже. Прямо впереди стояли раковины с побитыми краями. Если пройти вправо - три скособоченные кабинки, пережившие курение далеко не только сигарет. Дериктриса все отчаянно запугивала всех сдачей крови и установкой устройств против пожаров, которые бы непосредственно обратили бы внимание и на дым, но все ее предрекания в итоге превратились в пепел костра ожидания каких-либо денежных средств от правительства. Моя руки в раковине Руслан старался не смотреть в тресканное зеркало, обмазанное чьей-то спермой, чтобы не сравнивать насыщенность черного цвета под глазами со вчерашним днем, но в конце концов все равно бросал взгляд. В этот раз в стекле удалось разглядеть не только красные сосудики под нижним веком на глазном яблоке, но и курящего позади рыжего парня. По запаху на гашиш смахивает. Тот стоял, облокотившись на дрожащую дверку туалета и медленно выдыхал белый дым (странно, что не сидя на корточках, ни в коем случае не поднимая пяток, не пидирос же). Его глаза в некачественном освещении едкой флуоресцентной лампы казались синими; зрачки черные, расширенные. Он сплюнул сигарету куда-то в сторону второй кабинки, подобно семечке и оттолкнулся от дверки. Та, не выдержив последнего, все таки рухнула с петель. Падение сопровождал звук чего-то битого, наверное керамика туалета. - Ну что, дырка, прихорашиваешься? Его речь была хрипучая и низкая из-за дыма, но при этом язвительность не утратившая. Данила подошел ближе и теперь в глазах уже точно узнавалась обкуренность. - Просто руки помыть вышел, - тихо отозвалось от Тушенцова. Рыжий только заметнее улыбнулся синими глазами на это, делая еще шаг. - А-а-а. Дрочил значит? На кого это? На Бориса Антоновича? Изысканный вкус, придраться не к чему, епта. Член то у него точно потолще твоего самоуважения, - теперь в глазах Кашина даже светились огоньки удовольствия и предвкушения. Он наконец дошагал до брюнета и сомкнул пальцы на его затылке, захватив и волосы, и цепочку с крестиком. - Верующий пидорас. Такого я ещё не видывал, - все та же улыбка. - Э-это я ради мамы ношу, - послышался шрип задыхающегося Руслана, которому эта самая цепочка в руках Данилы теперь шею пережимала. - А-а-а - снова притворно-озадаченно протянул мучитель, - ну мама это самое дорогое. Жаль конечно, что ты за ночь с нашей сборной хоккеистов и ее продашь. Хоть семья у Тушенцова была и не самая благополучная, маму он любил со всеми ее выходками и придирками. Он замахнулся на рыжего и только через пару секунд понял, как удар попал в зеркало сзади него - его грубо развернули и начали вколачивать головой в ржавый кран. Зеркало со звонком разбилось, осколки полетели Руслану на затылок, уши, шею. Некоторые просто пролетели мимо, вызывая порезы, другие даже впивались и оставались. Из носа тоже хлынула кровь - результат деликатного знакомства с краном. В глазах появился туман, подобному тому, который он увидел от сигареты Кашина, когда только зашел в уборную. Затем рука в волосах дернула вниз и отпустила парня в свободный полет. Щека угодила на осколок, и ему вдруг подумалось, что тот сейчас прорежет в ней дополнительное отверстие, но этого не произошло. Брюнет отчаянно перевернулся на живот, пытаясь не дать воздуху вылететь из него от пинков ногами. Теперь неповрежненная щека, та самая которой он лежал на холодной крышке, уместилась на сливе, испуская туда кровь из носа. Сознание мутнело и мутнело, но Руслан успел заметить, как сигареты с гашишом падают из кармана обидчика на пол рядом с ним. Тушенцов, как и каждый второй творческий и мечтательный человек, верил в цикличность жизни, событий. Вот и сейчас, смотря на сигаретную упаковку, фирма которой была "Paradise", невольно и искренне улыбнулся, проливая кровь и на нее. - Чего лыбишся, ублюдок, нравится? Садомазохизмом увлекся? От следующего пинка, который случайно попал в голову, Руслан все таки запал за грань реальности. Это обстоятельство и не позволило ему поднять взгляд и увидеть синие растерянные глаза и пробивающуюся сквозь джинсы старшего, эрекцию его полового члена.