La vie humaine en notes

La Muse aux cheveux noirs

На следующий день Мишель и его ученик решили прибыть в театр без опозданий. Не мудрено: сегодня была та самая опера К. В. Скюре "Ивия в Криии" с Антонией в главной роли. Мысль о том, что Мишель увидит Антонию на сцене, в костюме, в роли жрицы храма не давала ему спокойно сидеть на месте. Еще одна мысль, не отпускавшая его, — Антония обещала выйти после оперы к зрителям в большой зал, дабы повеселиться вместе на вечере после спектакля — такие вечера не были редкостью для театров. А Мишель очень любил светские вечера и не мог решить, что же он ждёт больше: оперу с Антонией или вечер после оперы? Он, веселый и взбудораженный, улыбался во время того, как ехал в театр с учеником, и, не желая держать в себе эту бурю эмоций, решил поделиться своим настроем. — Ох, Габриэль! — вдохновенно пел он. — Знаете, о чем я всегда мечтал? — Я должен предположить? — смутившись, переспросил ученик. — Ах, дайте подумать... Наверно вы мечтали стать гордостью вашего отца, я прав? — Что? — Мишель тут же сел прямо, и все его вдохновение испарилось. — С чего вы это взяли? Я ведь никогда не говорил о своем отце... — Говорили — и много раз. Например, в воскресный день, когда мы осматривали город... Или на корабле еще рассказывали о своем детстве. "А еще в ваших письмах к нему я часто вижу, как вы утаиваете всякие нелицеприятные подробности жизни — это явный признак того, что вы боитесь его осуждения", — хотел еще добавить он, но посчитал, что об этом не стоит сообщать. Когда Сесилия увидела то, как Габриэль открывал (лишь по своему незнанию!) письма, она пришла в ужас, а потом долго объясняла, почему личную переписку нельзя читать. — Я всегда мечтал посещать светские вечера, — честно признался Мишель, пытаясь увести разговор от их с отцом отношений. — Хотя знаете, за свою сознательную жизнь на настоящих вечерах я был всего может пару раз (детство свое я в расчет не беру). А вот год назад... Ох, Габриэль! Я до сих пор помню светский вечер в Наршере — это такой портовый город; расположен чуть южнее по течению Сены от Шампо. Я еще тогда на службе у графа был, у меня был отпуск на месяц... Правда там как-то получилось, что он растянулся на два месяца, но не это важно! Я уже собирался ехать в дом графа — он был в окраинах города — когда все же решил заскочить к какому-то знакомому (нет, имя я не вспомню)... Mon Dieu, Габриэль! Как хорошо, что я решил это сделать! Он мысленно перенёсся в день, когда во дворце молодого маркиза в Наршере произошел помпезный праздник и когда он — Мишель — волею судьбы оказался прямо в его центре: на юного виртуоза были устремлены множество взглядов, все вокруг смеялись с его шуток; дамы краснели — но лишь для вида, — когда Мишель страстно целовал им руки, а потом белели от злости, когда он с той же страстью целовал мужчин. Это был презабавнейший вечер, где радость граничила с безумием, а дворянская галантность — с развратом. Пребывая в своих прекрасных воспоминаниях, Мишель улыбался, и глаза его горели. — Знаете, я совсем не помню, кто меня пригласил туда? Или с кем я вообще успел станцевать? И кто в конце вечера сладостно поцеловал мою шею? Все это совсем забылось. Но главное: чувства были увековечены в сердце и в музыке... — Что было потом? — Потом я уехал. — А каким был тот граф, у которого вы работали? Габриэль не видел ничего страшного в этом вопросе — то было простое любопытство. Однако к его удивлению Мишель тут же изменился в лице: он побледнел, затем нездоровый румянец появился на его щеках, а глаза перестали блестеть. Он как-то резко замолчал, но вскоре тихо ответил хриплым голосом: — У графа Колоре был отвратительный характер. Его мало кто любил — вот и он всех ненавидел. Меня особенно ненавидел. Прицеплялся к любой мелочи, к любому проступку. Был жадный: он даже свечи давать не хотел — считал, что одной маленькой зловонной лампы мне хватит. А еще партитуры, которые я писал у него, не дал забрать. Отвратительный человек... единственный в мире, может быть, кого я презираю. — Презираете? Судя по вашему виду, вы скорее боитесь. Мишель вновь изменился в лице. Нездоровый румянец стал еще ярче, в глазах промелькнула жгучая обида. — Боюсь?! Чего мне бояться? Этому старику всегда найдет, кого тиранить — да хоть жену свою! Я разорвал все связи с ним, и ничего мне больше не страшно — я свободен! "Вероятно, какая-то неприятная история связывает господина Амади с Колоре," — про себя подумал Габриэль, решив, что больше про этого графа говорить не стоит — если конечно сам Мишель не захочет этого. К тому времени они уже были у театра, и Мишель был даже рад: говорить о Колоре было противно, а о творчестве музыканта, оперу которого они будут слушать сегодня, он мало что знал. Задумчивость спала с него, когда он оказался в зале. Они приехали раньше и могли насладиться обществом людей, пришедших в театр — что Мишель и планировал сделать. Ноги сами унесли его прямо в толпу, и он нашел себя в окружении прекрасных дам в длинных платьях, в высоких париках, болтающих о сплетнях последней недели, и галантных господинов с бокалами шипящего шампанского, отпускающих шутки о последниж новостях. Он улыбался каждому встречному, делая нелепые шутливые поклоны и то и дело стреляя глазами на миловидных дам — о Габриэле он совсем забыл. Тот это заметил, потому следовать за своим учителем не стал, найдя себе другое занятие: рассмотреть квадратный красиво украшенный зал и собравшихся людей. Некоторые зацепили его глаз: группа мужчин, одетых не так, как принято в л'Абель, говорили о торговле; девушка лет шестнадцати стояла рядом с высоким мужчиной и бурно обсуждала сегодняшнюю оперу — бросилась она в глаза из-за того, что во всем зале единственная держала дорогой букет синих цветов; мужчина рядом с ней — из-за того, что был одет во все черное и во всем разноцветном великолепии, присущем абельцам, выглядел необычно, — однако он скоро исчез в дверях; высокий широкоплечий господин в отдалении ото всех вместе с еще одним человеком — сухим и невысоким — пили вино, к ним подошел другой человек — тоже мужчина, — в белом парике, в дорогих одеждах, и, приняв предложенный слугами бокал, присоединился к из беседе — беседа эта показалась Габриэлю интересной: — Маркиз д'Огре, я совсем не ожидал видеть вас здесь! — тот мужчина в парике говорил это с улыбкой, однако то, с какой силой он сжимал пальцами бокал и как вымученно улыбался, говорило о том, что подошел поздороваться он лишь из приличия, и общество этого господина ему было малоприятно. — Вы раз сто слушали эту оперу — зачем же сюда пришли? Тот, кого звали маркизом д'Огре, улыбнулся и ответил: — Верно, я слушал ее много раз, однако автор, я полагаю, должен был услышать ее еще больше. Так зачем же вы здесь, господин Скюре? Кристоф Скюре, королевский капельмейстер последние года жил в хороших условиях: он был полноватым и невысоким, но для шестидесятилетнего он выглядел предельно хорошо. Расшитая золотым блеском одежда была выбрана явно со вкусом. Как и подобало первому композитору в стране, Скюре был лицом оперного мира столицы, и это его лицо можно было даже назвать красивым и живым, но не каждая улыбка и не каждый взгляд был искренним. Господин Скюре усмехнулся. — У меня есть важная причина! Я хочу услышать оперу в дирижировании своего ученика, а роль Ивии — в исполнении уже его ученика — вернее, ученицы. Что-то мне подсказывает, что звучать она будет лучше, чем на премьере в Королевской Академии. — Какое большое значение, однако, придаёт это обстоятельство сегодняшней опере — считай, это квинтэссенция вашего пути творца. — Ха-ха-ха! Не буду скрывать — я постарался вложить в "Ивию" все то, что считал лучшим в своем творчестве. — Интереснейшей арией я лично считаю арию Ареса, — вмешался третий господин, говоривший до этого с д'Огре. — Никогда еще такого не слышал: она достаточно спокойная и умиротворенная, но сопровождение оркестра совершенно противоположно. Оно тревожное и нагнетающее, будто мечащееся, я бы сказал. — Конечно, — это умное наблюдение порадовал композитора, и он будто расцвёл, — только оркестр может передать все содержание истории полноценно — лишь в его силах рассказать то, о чем молчат герои или что творится в их душе. Тот же Арес — он кажется спокойным, но он лжет, он убил свою мать! Его преследуют демоны — спокойствие непостижимо для него! Глядя на развеселенного композитора, маркиз хитро сверкнул глазами. — Сколько же в вас жизненной энергии, господин Скюре. Даже завидую вам: смотришь, и не скажешь, что вам уже за шестьдесят — с таким энтузиазмом вы еще сотню опер напишите! Скюре тут же изменился в лице и как-то показательно ссутулился. — Ну! будем вам льстить! На этой неделе, кажется, будет премьера оперы Антони́... Приходите и посмотрите: вот кто на самом деле напишет сотню опер — и оперы его будут известны не хуже моих! Д'Огре поднял брови, словно выразив свой скепсис — увидев это, Скюре нахмурился и уже тверже добавил: — Оперы Антони искусны — и только глупец будет с этим спорить! Он невероятно хорошо чувствует баланс между вокальной и оркестровой музыкой. Я же в своих операх этот баланс часто терял — да хоть в той же "Ивии". — Не принижайте себя, Скюре, вы стали настоящим революционером в опере, — он вздохнул и после некоторого молчания добавил, — я сильно сомневаюсь, что ваш ученик станет таким же. Их разговор прервали капельдинеры, открывшие двери в залы и пригласившие господ занять свои места. Габриэль еще некоторое время пытался найти господ, чей разговор он подслушал, однако среди ложь в полумраке сделать это быстро не получилось. Да еще и господин Амади его отвлек: — Габриэль, вы — отвратительный ученик! — воскликнул Мишель, однако, судя по его игривой, шутливо грозной интонацией, зол на самом деле он не был. — Вот вы на оперу пришли — а наверняка даже не знаете, кто ее написал! — Знаю, — улыбнулся Габриэль, — господин Скюре написал ее. Он кстати сейчас где-то в зале. — Скюре? Зачем ему приходить на собственную оперу? — Он сказал, что хочет послушать ее в дирижировании своего ученика... — Ну, судя по вчерашнему, ученик этот — страшный лаботряс, — перебил его Мишель. — Или учитель из Скюре плохой. Слова эти были сказаны громко и вальяжно, с явным самодовольством — видимо, знание о каких-то недостатках Скюре довставляло ему радость. — Откуда вы знаете, зачем он пришел? Вы говорили с ним? — Нет, я подслушал, как он говорил с неким господином д'Огре... — Вы подслушывали? — Не из злых побуждений, — начал оправдываться его ученик. — Просто так получилось, что у меня очень сильный слух. Мишель вероятно стоило осудить его, однако он был не прочь узнать что-нибудь из личных разговоров своего соперника. Он было хотел спросить, что же еще он говорил, однако оркестр дружно взял ноту "ля", дав понять, что спектакль скоро начнётся. "Опера господина Скюре... Королевского капельмейстера — того, на чье место я собираюсь метить... Что ж, сейчас и узнаем, насколько он хорош!" — сказав это сам себе, Мишель взгляделся в сцену. Увертюра приятно удивила Мишель — дирижер как-то по-другому управлял оркестром, чем вчера, и от этого музыка стала звучать полнее и глубже. Да и сама музыка, стоит сказать, была неплоха: первая часть — спокойная и протяжная, вторая же нарисовала приближающуюся бурю. — Настоящая картина, — сказал Мишель, не глядя на ученика. — Начало многообещающе. Увертюра плавно перетекла в первый хор. На сцене появилась она — Ивия, — и Мишель затаил дыхание. Ее голос, словно гром, поразил весь театр: яркий, природно редкий тембр на высоких нотах был неописуемо красив, подвижен и имел чисто сопрановую легкость и виртуозную подвижность. И блеклый не особо выразительный хор жриц будто был создан, чтобы подчеркнуть это. Но не только это поразило Мишель — Ивия неимоверно страдала. В ее глазах, в ее лице, в ее движения — везде ощущалась сковывающая невыносимая боль. И Мишель совсем не узнавал в этой несчастной мечащейся женщине Антонию — гордую мадмуазель, в совершенстве владеющую своими эмоциями.  — Знаете, Габриэль. Меня не покидает ощущение, будто я сейчас смотрю сейчас одну из драм Уильяма Верса, но никак не opéra sérieux! Габриэль было хотел спросить, кто такой Уильям Верс, однако не успевал вставить слово, пока Мишель продолжал рассуждать. Реакция Мишель на музыку так ярко отражалось на его лице, будто он слушал чей-то рассказ, будто кто-то пытался убедить его в чем-то, а он то наслаждался, то разочаровывался, то соглашался, то желал возразить. Словом, Габриэлю такая его особенность казалось интереснее оперы, хотя опера тоже была очень интересной! В отличии от прошлой, он даже понимал сюжет, который был хоть и странный, но предельно простой. — Хотя все же я поспешил, — сказал он после выхода короля Криии вместе с хором солдат. — Музыка сложена чересчур дикламационно, как бы, лишенно особенных красот, которые можно было добавить. Особенно это ощущается в вокальных партиях — в сравнении с оркестровым сопровождением, они довольно сдержанные и даже сухие. Я бы добавил больше эмоций в музыку. С другой стороны, к постановке драматургии у меня нет. Взгляните на эту сцену, Габриэль! Сцена была такова: речитативные диалоги Ивии и короля прерывались постоянно чередующимися хорами и танцами с короткими повторяющимися мотивами, примитивными гармониями, звучанием ударных и духовых. — Музыкальная характеристика солдат действительно поражает. Но мне совершенно не нравится, что ради этой характеристики композитору приходится жертвовать музыкой! Нет, она не должна казаться сопровождением сюжета — она должна быть этим самым сюжетом! "Как близко к сердцу он воспринимает музыку! — удивился Габриэль. — Я даже слышу, как у него бьет сердце... Сомневаюсь, что для людей такая реакция считается нормальной". Мишель слушал оперу на одном дыхании, лишь иногда грустно вздыхая от каких-то мелодических оборотов, которые ему казались излишне простыми. "С другой стороны, быть может это такой стиль, — решил он. — Арии персонажей не замудрены и не напиханы колоратурами, как это обычно бывает в opéra sérieux. Песенный склад не делает их скучными... скучными их делает малая выразительность. Этот подход действительно стоит взять на заметку". Но все же справедливости ради именно действо оперы порожало: оно будто вырывало композитора из реальности и переносило во времена Древнего Прайма, в жестокое царство Криии, в храм, где бедным женщинам приходилось совершать кровавые жертвоприношения по воле безумного короля. — Столько эмоций в музыке оркестра... столько нагнетания! Поставлена эта опера невероятно хорошо! Если все оперы Скюре такие, то, пожалуй, я понимаю, почему он считается первым композитором Дуара. Однако стоило голосу Ивии зазвенеть, и мысли тут же покидали голову Мишель — пару раз он запинался, пока разъяснял что-то Габриэлю. На ее сольных ариях он молчал, и его мутно-серые, словно небо, затянутое облаками, глаза были направлены только на нее. Удивительно, как ее голос мог трогать и поражать даже такой, казалось бы, невыразительной мелодий. Каждая ария Ивии заканчивалась бурными аплодисментами, и в конце спектакля, когда актеры выходили кланяться, именно ей подарили больше всех цветов — вернее, подарили Антонии, ведь как только она вышла из роли, все смятение, нежность и тревога исчезли, будто их не было. — Прекрасная актриса, — восхитился Мишель, глядя на то, с какой гордостью Антония принимала букет синих цветов из рук другой юной девушки. — Габриэль, вот мы идиоты! Надо было тоже цветы подарить! Надо... Надо подарить ей... Опера кончилась, и гости столпились в большом зале: видимо, они тоже знали, что если опера не идет пять часов, значит после нее будет маленький divertisment. Ощущалось некоторое беспокойство, смешанное со скукой: люди неохотно болтали о пустяках, перекидывались заученными фразами о том, как "по-умному написаны оперы Скюре", а те, кто хотел только послушать оперу, к примеру сам Скюре и маркиз д'Огре, откланявшись удалились — все же они были членам общества выше того, что собиралось в театре Розена, потому такой их шаг не был встречен косыми взглядами и неодобрительным шепотом. Но стоило появиться в зале Антонии — в другом, нежели на сцене, белом пышном платье, как все вокруг будто ожило. Тут же послышались аплодисментв и тысячи восторженных возгласов: — Мадмуазель, вы пели бесподобно! — У вас невероятный голос! —Вы настоящий ангел! На удивление Мишель, который ожидал, что Антония в силу ее спокойного холодного характера даже не обратит внимание на все это, она смеялась и улыбалась. Он хотел подойти к ней, поцеловать ей руку, восхищаться, любоваться ею, слушать ее голос, душой улетая к небесам, где поют ангелы — наверняка, Антония поет также, как они... Но он не успел пробраться — и Мишель, сброшенного на землю с облаков мечтаний, оставалось смотреть, как ее, сидящую на стуле, элегантно пьющую шампанское, окружили сотни мужчин. — Мадмуазель Фепре, вы станцуете сегодня? — спросил ее кто-то. — Я даже не знаю, — пропела она, — Боюсь, что после оперы, да еще и танцев, я буду совсем без сил — до дома меня придется нести на руках. — Я готов нести вас! — Нет, я вас понесу! Наслаждение и удовольствие играли на лице Антонии, когда она наблюдала за тем, как окружившие ее господа ссорились друг с другом из-за вскользь брошенной ей фразы. Мишель же не мог понять: ей это действительно нравится, или она притворяется. "Я совсем не узнаю ее... В своем доме совершенно другая, а здесь... Боже, как она сложна!" — думал он, не имея сил оторваться от сияющих темным загадочным блеском глаз. Когда же она допила шампанское, встала со стула и направилась в сторону стола дабы поставить бокал на место, особо настырные увязались за ней, и Мишель даже испугался: они ее до дома что ли преследовать будут? Однако их было немного, потому Мишель смог протиснуться между ними к Антонии, желая сказать ей хотя бы слово. — Антония! — воскликнул он, Певица обернулась, в ее взгляде вновь промелькнул мороз. Мишель же и забыл, что вообще хотел сказать. — Вы? Стоило ожидать. И как вам опера? — Очень хороша! Намного лучше, чем я ожидал, но, боюсь, без вас она была не такой блистательной. Вы пели прекрасно! — Это все, что вы хотите мне сказать? — ее холодный тон пронзил музыканта с головы до ног. — Но арии Скюре для вас слишком скромны. Вы достойны большего, намного большего! Я напишу арии, которые будут идеальны для вашего голоса! Нет! Я напишу оперу для вас! Где-то сзади раздался сдержанный смех, но Мишель, охваченный эмоциями, не обратил на него внимания. — Арий, я думаю, будет достаточно, — бросила она, и тут же обратилась к кому-то за его. — Господин Солер, с вами я даже не успела поздороваться. Ее тон изменился: в нем промелькнули какие-то теплые нотки, так что Мишель тут же обернулся, дабы узнать, к кому она так обращалась. Перед его глазами предстал статный мужчина выше его на пол головы и, вероятно, старше лет на десять. Он был одет во все черное, носил три броши в виде роз и одну маленькую под ними — в виде басового ключа, был бесконечно хорош собой и обладал красотой, пугающей, но невероятно притягивающей. Мишель поймал себя на мысли, что засмотрелся. — Вы превзошли сами себя, demoiselle, — его голос был глубоким и спокойным, но звучал довольно отрывисто. — Сегодня все восхищаются вами. И уж точно не отпустят вас просто так. — Ох, я знаю. И теперь от меня не отстанут, пока я не выберу партнера для танцев. Мужчины затаили выхание и только взмахи вееров, шуршание юбок и недовольный шёпот дам слышался в зале. Антония, будто издеваясь, медленно обвела взглядом всех желающих. Мишель, не выдержав, воскликнул: — Танцуйте со мной! Пожалуйста, Антония! За этим возгласом последовала еще сотня от других мужчин, желавших перекричать друг друга, но певица не обратила на них внимания. Она оглядела Мишель, будто впервые видела его, и коротко ответив "к сожалению, откажусь", повернулась к капельмейстеру: — Господин Солер, могу я надеяться на вас? Тот удивленно посмотрел на нее, затем, слегка усмехнувшись, сдержанно кивнул, и, аккуратно взяв руку Антонии, повел ее к центру зала под полные зависти взгляды. Разочарованные мужчины пошли искать себе пару на танец, а Мишель так и остался стоять на месте в немом замешательстве. "Кто это такой? Почему он? Что их связывает?" — сотни вопросов вертелись в голове музыканта, пока люди выстраивались в пары, а клавессионист не заиграл менуэт — ритмичный, слегка медленный танец. Мишель даже не пытался вслушиваться в него: ничего интересного в нем все равно не будет. Он уже был готов страшно разозлиться, однако было одно, казалось, совсем неважное обстоятельство, заставившее музыканта забыть о ревности: Антония и этот господин гармонично смотрелись друг с другом. Оба они, великолепно и грациозно танцуя, выглядели совершенно неотразимо. Мишель неотрывно наблюдал за ними, и еле удерживался от того, чтобы восхититься вслух: как они прекрасны! Музыкант был творцом, а творцов того времени очень вдохновляла красота: и красота танцующих не могла не поражать. Что Антония в этом белом легком платье с завитыми в кудри черными волосами, что ее партнер с идеальной осанкой, вымеренными движениями и нечитаемым выражением лица — оба были словно две мраморные статуи, которых извояли во времена Древнего Прайма. Мишель, кажется, всю жизнь был готов смотреть на их танец, однако музыка закончилась, и пары начали расходиться. Это мало смущало юношу. Заметив, что господин в черном, откланившись, по какой-то причине, решил покинуть вечер раньше, Мишель, пребывая в каком-то странном забытье, последовал за ним. Он проскочил в дверь, ведущую к другой части театра — скрытой от зрителей и гостей. Там находились костюмерные, гримёрные, кабинеты и залы для занятий, складские помещения для реквизита и декораций... Мишель даже не задался вопросом, что этот господин забыл в одном из коридоров, закрытых для посещения обычных людей, его мысли были сейчас среди ангелов в небесах. — Господин, вам что-то нужно? — не выдержав этого непонятного преследования, спросил Солер. На самом деле Мишель совсем не понимал, зачем решил следовать за ним, но, вспомнив о своем ревностном порыве, тут же вспылил. — Вы! — обратился он к незнакомцу, — кто вы такой? Что вас связывает с demoiselle Антонией? Мужчина удивленно посмотрел на него и небрежно бросил: — Почему бы не спросить у нее, если она вам так дорога? — Я смотрю, вы совсем не понимаете, насколько я серьёзен! Говорите! Иначе я... я вызову вас на дуэль! — На шпагах или пистолетах? — говорил господин в черном все с тем же спокойствием, словно вызов на дуэль для него обычное дело. — Я владею обоими видами оружиями. Но (возможно я расстрою вас) с собой у меня сейчас нет оружия, острее дирижёрской палочки. — И у меня тоже. Но я здесь и сейчас задушу вас голыми руками, если не ответите! Господин в черном не оценил его настроя потому, тяжело вздохнув, сказал: — Господин, успокойтесь. Антония Фепре — моя ученица. У нас прекрасные дружеские отношения, мы каждый день видимся с ней в этом театре. Я не имею ни малейшего представления, почему она решила танцевать со мной. Но уверяю вас: ничего того, что вы себе надумали, между нами нет. Господин Солер узнал в этом юноше вчерашнего комментатора в соседней ложе и про себя усмехнулся: "вспыльчивости в нем не занимать". Внезапно он изменился в лице: вся его холодная сдержанность испарилась в одну секунду, стоило ему взглянуть внимательнее. Сотни мыслей заполонили его голову, пока где-то на периферии сознания слышались слова: "если вы мне соврали, то тогда пеняйте на себя! Je jure devant Dieu, я вас найду!". — Вы ведь... — с усилием выдавил из себя Солер, — вы — Жан Мишель Амади... Мишель было хотел возмутиться из-за того, что его перебили, но слова этого господина поразили его. Откуда он знает его? Разве они знакомы? — Я... Я не знаю, откуда вам это известно, — чуть опомнившись, начал он. — Но это правда: я — Жан Мишель Амади. И еще раз повторю: если вы мне соврали... то создали себе врага на всю жизнь! С этими словами он развернулся и ушёл искать Габриэля и Антонию, всем сердцем надеясь, чтобы последняя не выбрала себе ещё какого-нибудь из своих "учителей" танцевать... К его радости, этого не произошло — Антония беседовала — и опять с мужчиной. Мишель чувствовал себя неимоверно обиженным: почему с другими она так мила, а с ним ограничилась парой грубых слов? Однако если бы он подошел чуть раньше, то понял бы: Антония вовсе не была мила с ним. — Знаете, — говорил ей мужчина на панемском, — вы великолепная актриса с ангельским голосом — квинтэссенция идеальности. У нас в Дель Арте полно хороших актрис, однако ни одна из них не поет так, как вы. —Merci pour le compliment, — улыбнулась ему — Уберите эту жеманную улыбочку. Я же вижу, что вы и сейчас актёрствуете. Антония перестала улыбаться и посмотрела на него своим привычным холодным взором. — Мсье, что вам нужно? — Интересно было поговорить с вами. Видите ли, я хожу в этот театр уже полгода, и часто наблюдаю вас на сцене. Мой вам совет — бросайте эту дыру и приезжайте к нам в Дель Арте. Там ваш талант действительно оценят по достоинству. Певица усмехнулась. — Увы, но откажусь от предложения. Панема — страна лжи, и вы — тоже лжец. Видите ли, я насквозь вижу вас. Позволите предположить настоящую цель нашего разговора? — Удивите меня. — Я думаю, вам вскоре придётся уехать на родину. Но есть то, что вам мешает. Мешаю вам я, ведь, вероятно, очень нравлюсь. Вы каждый раз меня взглядом сверлите — это трудно не заметить. Вы предлогаете мне уехать в Панему, дабы там сделать меня своей любовницей. Я права? Господин широко улыбнулся и кивнул: — Вы правы в каждом слове, леди! Вы раскрыли меня! Это не мудрено, лжецы очень хорошо чувствуют друг друга. — И с чего это я — лжец? — Вы очень искусный лжец! Я видел вас на сцене: каждый ваш шаг каждая нота — продуманная ложь. Даже здесь вы не перестаете лгать: ваши улыбки и слова ничего не стоят. Вы продолжаете строить себя перед мужчинами, ведь знаете — мужчинам нравится. Да, они флиртуют с такими леди, но никогда не женятся на них. — Я и не собираюсь замуж. Я в состоянии обеспечивать саму себя, и мне не нужен для этого никто. — Какое совпадение: я тоже не планирую жениться. Мы с вами — идеально подходим друг другу. Она фыркнула, и в ее взгляде промелькнула до этого невидимая никем злоба. — Мечтайте дальше. Вы — глупец, ведь только глупец будет говорить о том, что ноты, которые я пою — ложь. Да, сцена это одно сплошное притворство, но музыка... Музыка никогда не бывает лживой. Тут же (Антония до этого никогда до этого не была рада его появлению) подошел Мишель. — Господин Амади, слава Богу, вы пришли. Пойдемте скорее домой, я совершенно без сил! Панемовец на эти ее слова лишь усмехнулся, и шепнул себе под нос: "великолепная актриса", наблюдая за тем, как юбка Антонии исчезает между людьми. — Что это был за господин? — спросил её Мишель. — Какой-то нахал из Панемы. Впрочем, такие — не редкость, — ее тон вернулся к привычному отстраненному. Антония согласилась на то, чтобы Мишель с Габриэлем довезли ее — как-никак, ехать им было все равно в один дом. И только было Мишель хотел спросить про того мужчину в чермо сюртуке, как Антония тут же отдернула его: — Прошу вас, хватит расспросов. Я устала, я не хочу говорить. "И почему-то говорить с другими у нее силы были, — обида нарисовалась на лице Мишель, и Антония, заметив это добавила: — Давайте дома поговорим. И музыкант сидел как на иголках до дома. Он вертелся из стороны в сторону, постоянно одёргивая себя от того, чтобы не начать говорить. Тишина почему-то резала ему уши, как поток уменьшенных аккордов, никак не делающих разрешаться в гармоничную терцию. Он еле вытерпел этот путь — когда они приехали, Мишель первый выскочил из кареты и, стянув дабо, расстегнув ворот (mon Dui, какой же душный вечер!), стал терпеливо наблюдать за тем, как неспешно выходит Антония. Он подал ей руку, но она отказалась, ответив, что справится сама. Зайдя в дом, он тут же посмотрел на нее — когда же она хочет говорить с ним, но Антония и внимания на это не обратила — она направилась к лестнице, но Мишель тут же остановил ей, загородив путь. — Нет! Я хочу говорить с вами сейчас! Она смерила его взглядом, бросив: — Сейчас так сейчас. Мьсе Габриэль, прошу вас, не мешайте нам. И Габриэль, поняв намек, тут удалился в их с учителем комнату. — Ну так что же? — спросила она, оставшись с музыкантом вдвоем. — Вы ненавидите меня? Этот вопрос будто выбил ее из колеи. Вероятно, Антония ожидала чего угодно — но только не этого. — Вам так важно это знать? — она попыталась придать тону привычное безразличие — и у нее это получилось, судя по тому, какая боль отразилась в глазах музыканта. — Да, мне важно, мне очень важно! Скажите же! Прошу, не мучьте! — Нет, я не испытываю ненависти — можете быть спокойны. — Но почему тогда вы отказали мне в танцах? Или отказались от руки недавно? Почему? Почему, ответьте мне! — Боже, это единственная причина, почему вы решили, будто я вас ненавижу? Мишель опешил: как будто этого недостаточно! — Нет... Вы еще были так холоднв со мной, когда с другими мужчинами улыбчивы и приветливы... Меня и это смутило. — Я поняла вас. Почему-то ей было сложно выносить взгляд голубых, словно бурлящая река, глаз Мишель, полных смятения и непонимания: устав, она оперлась на перила лестницы. — Вы стали жертвой контраста между мной и моим театральным образом. Видите ли, я, как актриса, очень люблю внимание. Страшно люблю. При том, как человек, ненавижу сношений с людьми. Абсурд, но такова моя дилема. Дабы не ломать себя, я придумала образ глуповатой кокетки — тот самый, который вы видели в театре. Я вхожу в роль и чувствую себя вполне комфортно, при этом получая внимание. Когда же я общаюсь с вами, мне совершенно нет никакого смысла придерживаться этого образа — вы ведь знаете меня лучше, чем господа в театре. Вот я и сняла тогда маску — неужели вас это так смутило? А что насчет менуэта и экипажа... То скажу так: я не терпою открытые руки. Меня раздражают люди которые не носят перчаток: будто кому-то приятно держать за их потные руки! Потому я взяла себе за правило не касаться тех рук, на которых нет перчаток — считайте, в знак немого презрения. И еще про танец: я не знала, насколько вы хорошо танцуете. Мне нужно держать лицо, а, знаете ли, если вы окажетесь нелепым в менуэте, то смеяться будут над нами обоими. Я не могу так рисковать своим лицом. Она посмотрела на Мишель — тот обдумывал ее слова, ищя в них ложь, но не находил. — Теперь вам все понятно? — Да... Я куплю перчатки! — бросил он в след, когда Антония уже подняла по лестнице. — И, к вашему сведению, менуэт танцую просто великолепно! — В предь буду знать, — бросила она. — Но погодите, куда вы? Он догнал ее, и нежность и обожание засияло в его глазах — Dieu merci!, он ей не отвратителен! — Я ведь еще не успел сказать: вы... Вы бесподобны! — Я уже наслышалась этого в театре — придумайте что-нибудь пооригинальнее. — Я... Я напишу в честь час! Для вас! Все что угодно! — И это я тоже слышала. Господин Амади, если это все — то я пойду. — Я восхищен вами и вашим голосом, — сказал он уже тише, и оттого почему-то эти слова звучали совсем не так, как привычные Антонии комплименты. — Прямо сейчас у меня в голове звучат несколько мелодий, и нестерпимо хочется воплотить их музыку. О, Антония! Сегодня вы стали моей музой. Чуть помедлив, певица ответила — и голос ее стал мягче: — Должно быть это великая честь — быть вашей музой. — Не просто моей — моего гения! Идёмте, я должен сыграть вам! И Антония пошла, несмотря на то, что секунду назад была уверена, будто ничто не остановит ее на пути к заветному сну. Они остались в гостиной — в той самой, в которой Мишель несколько дней назад познакомился с ней. Сев за пианино, он посмотрел словно куда-то за клавиши и, не моргну, начал играть. Первая вспомнившаяся мелодия — мелодия грациозная, несколько сдержанная и завораживающая своей легкостью и изяществом, под аккомпанемент аккордовых пассажей — экспрессивных и восхищенных, придававших этой музыке живость. Антония слушала и отчетливо видела то, что изображал композитор — картину менуэта, где дама великолепно танцует, а смотрящий издали восхищается ей. И какие же краски были в этой картине, насколько полно и хорошо звучала эта импровизация. Вероятно, если бы Антония была простой певичкой какой-то неизвестной школы с красивым тембром, то она бы не поняла этой музыки, как не понимали некоторые ее коллеги. Но ей повезло: учитель был твердо убеждён, что любой музыкант должен понимать ее глубину, даже вокалист. Лишь благодаря его урокам она слушала, не в силах оторваться. Никогда еще до этого она не слышала столько искренных и живых эмоций, выраженных в музыке. Когда Мишель закончил, он еще долго не смотрел на клавиши. И все же он нашел в себе силы спросить: — Как вам? Антония некоторое время молчала, и кажется, впервые в своей жизни, не могла подобрать слов. Казалось, будто всех эпитетов не хватит, дабы описать ее эмоции, потому единственное, что она смогла выдать: — Кажется, вы и вправду гений. ... Мишель скрипел пером, предыапя в каком-то неимоверном возбуждении. Габриэль еле успевал читать за ним: "Моя сестреночка Станци, Я в столице, и здесь чудесно! Люди, театры — все-все вокруг..! Мне не хватит бумаги, чтобы написать обо всем (и тебе, и в своей музыке). Но я должен рассказать тебе о важном. У меня появился ученик! Так что не волнуйся насчет моей денежной стабильности — я уже нашел себе работу. Габриэль очарователен, но слегка наивен и ограничен в своем кругозоре. Вероятно, он из какой-то глухой провинции, где даже театров не было, представь себе! Но я хорошо взялся за него. Недавно у меня порвался камзол — тоо самый, который отец мне отдал. И слава Богу, на самом деле! Никогда не любил его цвет и скучный фасон. В последние дни мы с Габриэлем ходим в театр господина Розена. Он неописуемо красивый (это я про театр, а не про Розена — последнего я еще в глаза не видел)! Контингент... своеобразный (боже, такого количества панемовцев я не видел даже на биржах!). Оперы — самые разные. Вчера вот была опера "Король Прйма и Патрисия" — халтура страшная. Если будут у нас в Шампо ставить, то не советую идти — только время потеряешь. А вот сегодня была опера Скюре (королевского капельмейстера, стоит заметить!) "Ивия в Крии". Она очень впечатлила меня. Скюре — большой новатор, принесший глоток свежего воздуха в жанр opéra sérieux. Наконец, он перестал ощущаться, как концерт в декорациях. Но больше всего мне понравилась (Тут Мишель долго не мог подобрать слов, задумчиво водя кончиком пера по подбородку) главная солистка — Антония Фепре. Так уж получилось, что мы с ученик снимаем у ее матери дом, и Oh mon Dieu*, никогда бы не подумал что вечно холодная и отстраненная, она умеет так петь, так трогать душу... Я поражен, я без ума от ее голоса, от нее самой! Редкий тембр, виртуозное мастерство владения голосом и актерский талант — все, все, все в ней! На сцене она — дива, в обществе она кокетлива, но в самом деле такая холодная и гордая... И мне нравится она любой! Надеюсь, что у вас все хорошо, моя милая. Моей прелюбимой сестренке я желаю всего пре-прекрасного! Ж. М. Амади" Закончив писать, он перестал письмо, и глаза его бросились на фразу "виртуозное пение". "Все же кем был тот черный господин? Правда ли он ей учителем? Ох, как жаль, что я не спросил о нём... — размышлял Мишель, лежа в кровати. — Все же стоит мучить ее этими глупостями. Вероятно, он — музыкант и действительно учитель... Не зря же он упомянул дирижерскую палочку. Габриэль говорил, будто Скюре пришел ради того, чтобы послушать оперу в дирижировании своего ученика. Значит, он и есть его ученик! Но с другой стороны, почему Антония была с ним так мила? А танцевала почему? Я не верю, что кроме него, ни у кого в театре не было перчаток! Неужели все это можно объяснить ученической привязанностью?" Музыкант ещё долго не мог заснуть, мысленно возвращаясь то к Антонии, то к господину в черном, и все пытался понять: откуда он знал его имя? Быть может он видел его детские выступления — это наиболее вероятно. Но ведь это совершенно невозможно — невозможно узнать ребенка во взрослом!