Ромашка

Утро гонки началось для Ландо с того, что он не смог встать с кровати первые десять минут. Тело отказывалось подчиняться, лёгкие казались мешком, набитым мокрой ватой. Он лежал, глядя в потолок, и считал вдохи. Раз, два, три — пауза, на четвёртом лёгкие выдавали свистящий хрип. Он принял тройную дозу обезболивающего, запил ледяной водой, надел тренировочную форму и вышел из номера, стараясь не смотреть в зеркало. Зеркало было беспощадно. Он знал, что выглядит как тень. Тень человека, который когда-то был Ландо Норрисом, весёлым болтуном с мальчишеской улыбкой. Теперь его лицо напоминало маску, натянутую на череп, а под глазами залегли такие глубокие тени, что пресса на трассе переглядывались, перешептываясь между собой.   — Ты уверен, что хочешь пилотировать? — спросил его физиотерапевт, когда Ландо пришёл на разминку. — У тебя температура. Тридцать семь и восемь. — Это от волнения, — улыбнулся Ландо. Улыбка вышла кривой, но кто обратит внимание на такую мелочь? — Перед гонкой всегда так. Физиотерапевт не выглядел убеждённым, но Ландо был пилотом. Пилоты не снимаются с гонок из-за такой температуры. Пилоты пилотируют с не зажившими травмами, с растяжениями, с сотрясениями, если нужно. А у него просто лёгкая простуда. Просто несколько цветов в лёгких. Просто смертельная болезнь, о которой никто не знает. Он сел в машину, и мир сузился до кокпита. Запах бензина, резины и разогретого металла. Привычный, родной запах, который всегда действовал на него успокаивающе. Сегодня он не помог. Грудная клетка сдавливала лёгкие, и каждый вдох давался с усилием, будто он дышал через трубочку. «Продержись, — сказал он себе. — Всего лишь гонка. Адреналин сделает своё дело». Формировочный круг. Прогрев шин. Светофор зажигает огни один за другим. Красный, красный, красный, красный. Гаснут. Старт. Ландо утопил педаль газа в пол, и мир исчез. Осталась только трасса, только скорость, только борьба. В кокпите, на трёхстах километрах в час, болезнь отступала, сжатая адреналином в самый дальний уголок сознания. Он атаковал, оборонялся, просчитывал траектории, и его лёгкие на время забыли, что они превратились в цветочный горшок. Он финишировал третьим. Подиум. Хороший результат, учитывая, как он себя чувствовал. По радио он услышал голос инженера, поздравления из боксов, и выдавил из себя стандартную фразу: «Спасибо команде, отличная работа». Голос прозвучал сипло, но кто обратит внимание на такие мелочи после гонки? Он заехал в парк-ферме, заглушил двигатель, и в тот же момент адреналин схлынул, оставив его наедине с телом, которое больше не слушалось. Ландо попытался поднять руки, чтобы снять руль, но пальцы не слушались. Он попробовал отстегнуть ремни безопасности — не смог. Лёгкие наполнились чем-то тёплым и влажным, и он понял, что цветы, сдерживаемые адреналином всю гонку, теперь рвутся наружу все сразу. Он открыл рот, пытаясь вдохнуть, и вместо воздуха из горла хлынула кровь. Лепестки прилипли к внутренней стороне визора, и мир перед глазами стал белым, с красными разводами. Ландо услышал собственный хрип — влажный, булькающий звук, похожий на то, как тонет человек. Он инстинктивно попытался позвать на помощь, но из горла вырвался только кашель, который сотряс всё тело, и новые цветы, уже целые соцветия, полезли изо рта, забивая дыхательные пути. Он умирал. Он знал это, и странное спокойствие накрыло его. «Так вот как это бывает», — подумал он, чувствуя, как сознание начинает меркнуть. «Тихо. В машине. С цветами на губах». Затем он услышал голоса. Громкие, встревоженные. Кто-то стучал по кокпиту. Ландо хотел сказать, что всё в порядке, что не надо беспокоиться, но вместо этого он просто выдохнул облако лепестков, осевших на внутренней стороне шлема. — Норрис не выходит из машины! — донёсся приглушённый крик. — Медиков! Быстро! Ландо почувствовал, как кто-то начал отстёгивать его ремни, снимать шлем. Когда визор подняли, он увидел над собой лицо маршала, побелевшее от ужаса. Глаза маршала расширились, когда он разглядел кровь, залившую подбородок пилота, и белые лепестки, прилипшие к губам и щекам. — О Господи, — выдохнул маршал. — Вызывайте реанимацию! Немедленно! Ландо попытался улыбнуться. У него получилась только жалкая гримаса, из уголка рта скатилась капля крови. Он хотел сказать «не надо», но его тело выбрало этот момент, чтобы окончательно сдаться. Лёгкие спазмировали, и он потерял сознание, выплёвывая последнюю порцию ромашек прямо на руки медика, который уже вскрывал ему дыхательные пути. --- Оскар Пиастри финишировал пятым. Он был недоволен своим результатом, но собирался поздравить Ландо с подиумом. Они часто обменивались такими жестами — короткое рукопожатие, хлопок по плечу, пара слов о том, что в следующей гонке нужно быть быстрее. Он направлялся к парк-ферме, когда увидел суету. Группа медиков окружила машину Ландо, и сердце Оскара пропустило удар. Он ускорил шаг, потом побежал, расталкивая механиков и журналистов. — Что случилось? — крикнул он, пробиваясь сквозь толпу. — Ландо! Ландо, ты в порядке? То, что он увидел, заставило его остановиться. Ландо сидел в кокпите, без сознания, откинув голову назад. Его лицо было белым, как бумага, губы — синими, а подбородок, шея, гоночный комбинезон были залиты кровью. И среди этой крови — белые лепестки. Ромашки. Прилипшие к коже, плавающие в лужице крови на груди, застрявшие в ресницах. А самым пугающим было то, что его губы застыли в кровавой улыбке.  Оскар замер. Он не понимал, что видит. Его мозг отказывался складывать картинку в осмысленное целое. Кровь? Цветы? Изо рта Ландо? — Отойдите! — скомандовал старший медик, отталкивая Оскара в сторону. — Нужно очистить дыхательные пути! У него обструкция! Оскар стоял, не в силах пошевелиться, и смотрел, как медики вскрывают Ландо дыхательные пути, как отсасывают кровь и цветы из горла, как подключают кислород. Он слышал, как кто-то рядом произнёс слово «ханахаки», и мир покачнулся. Ханахаки. Болезнь неразделённой любви. Легенда. Сказка. Диагноз, который он никогда не встречал в реальной жизни. И вдруг — вот он, перед глазами, в крови и ромашках, в лёгких его сокомандника, его друга. — Ландо, — прошептал Оскар. Его голос прозвучал чужим. — Ландо, ты… Он не знал, что сказать. Не знал, что спросить. Не понимал, как не замечал этого. В его голове крутился только один вопрос, страшный и нелепый: «В кого? В кого ты влюблён так сильно, что это убивает тебя?».  Но Ландо не мог ответить. Он лежал на носилках, с трубкой в горле, и его лицо было спокойным, почти безмятежным. Безмятежность умирающего, который наконец-то перестал бороться. Скорая умчалась, включив сирены. Оскар остался стоять посреди парк-ферме, глядя на исчезающую машину, и чувствовал, как внутри него разрастается холод. Холод, которому пока не было имени. --- Операция длилась шесть часов. Ландо привезли в клинику в критическом состоянии — дыхательные пути были забиты цветами и кровью на девяносто процентов. Врачи откачивали ромашки, восстанавливали проходимость бронхов, но понимали: это не лечение. Это отсрочка. Пока существует чувство, пока работает тот участок мозга, что отвечает за глубинные эмоции, цветы будут возвращаться. — Есть только один способ, — сказал главный хирург, выходя к представителям команды, которые собрались в коридоре. Оскар был среди них. Лили держала его за руку, но он почти не чувствовал её пальцев. — Нейрохирургическая операция. Удаление участка мозга, отвечающего за романтическую привязанность. После неё он выживет. Но он… перестанет чувствовать. Всё, что связано с глубокими эмоциями, исчезнет. Любовь, привязанность, радость, горе. Останется только функциональность. — Сделайте это, — немедленно сказал представитель команды. — Мы не можем потерять его. Оскар хотел что-то сказать, но слова застряли в горле. Он вспомнил Ландо в кокпите — белое лицо, кровь, ромашки. Вспомнил его улыбку, его шутки, его помощь, когда он так отчаянно нуждался в поддержке, чтобы пригласить Лили. Вспомнил, как Ландо становился бледнее с каждым днём, как терял вес, как отмахивался от вопросов. И не понял. Ничего не понял. — А сам Ландо? — спросил он тихо. — Он согласен? Хирург посмотрел на него с усталым сочувствием. — Он при смерти. Если мы не проведём операцию в ближайшие часы, он умрёт. В таких случаях решение принимают врачи и близкие. Понимая ситуацию и нахождение в другой стране, кто из вас может дать согласие? Тишина. Оскар посмотрел на Лили, на механиков, на тренера. Никто не знал, что сказать. Никто не был близок Ландо настолько, чтобы взять на себя такую ответственность. Кроме… — Я, — сказал Оскар, и его голос прозвучал твёрже, чем он ожидал. — Я даю согласие. Спасите его. Пожалуйста. Он не знал, правильно ли поступает. Он не знал, чего хотел бы сам Ландо. Но он не мог позволить ему умереть. Не мог представить мир, в котором Ландо Норриса больше нет. Даже если после операции Ландо станет другим. Даже если он потеряет ту искру, которая делала его Ландо. Хирург кивнул и скрылся за дверью операционной. Оскар опустился на стул, чувствуя, как ноги перестают держать. Лили села рядом, обняла его за плечи, но он не чувствовал тепла. Он смотрел на дверь и думал о том, что только что подписал приговор душе своего друга. Что Ландо выйдет из этой операционной живым, но пустым. И что эта пустота — на его совести. — Он не хотел бы этого, — прошептал Оскар, не понимая, откуда взялась эта уверенность. — Я знаю. Он не хотел бы этого. — Но он хотел бы жить, — тихо сказала Лили. Оскар покачал головой. Он не был в этом уверен. Глядя на спокойное, почти счастливое лицо Ландо в кокпите, когда тот истекал кровью среди цветов, он подумал: а хотел ли он вообще, чтобы его спасали? Может быть, эта тихая улыбка была не безмятежностью умирающего, а облегчением человека, который наконец-то перестал бороться с тем, что не мог победить. --- Когда операция закончилась, врачи сказали, что всё прошло успешно. Ландо перевели в палату интенсивной терапии, и ему разрешили зайти на минуту. Оскар вошёл в палату и увидел человека, который был похож на Ландо, но не был им. То же лицо, те же веснушки, те же руки, сложенные поверх одеяла. Но глаза… глаза были открыты, смотрели в окно, и в них не было ничего. Абсолютно ничего. Ни тепла, ни узнавания, ни боли, ни радости. Пустота. Стеклянная, чистая, страшная пустота. — Ландо? — тихо позвал Оскар. Ландо повернул голову. Движение было плавным, механическим, лишённым той порывистой живости, которая всегда отличала его. — Оскар, — сказал он. Голос был хриплым, но ровным, спокойным. — Привет. — Как ты себя чувствуешь? Ландо на секунду задумался, словно анализируя собственные ощущения. — Нормально, — ответил он. — Голова немного кружится. Но это пройдёт. Оскар ждал. Ждал вопроса о гонке, шутки, жалобы на врачей, просьбы принести телефон — чего угодно, что напомнило бы ему прежнего Ландо. Но Ландо просто лежал и смотрел на него с вежливым спокойствием. — Ландо, я… — Оскар запнулся. Ему хотелось спросить о цветах, о болезни, о том, кто был тот человек, чья любовь чуть не убила его. Но он не мог. Потому что в этих пустых глазах не было ответа, который он хотел бы услышать. И потому что он боялся, что ответ уничтожит его. — Ты пришёл меня навестить, — сказал Ландо, и в его голосе не было ни благодарности, ни удивления. Просто констатация факта. — Это мило. — Ты мой друг, — выдавил Оскар, и слово прозвучало жалко, недостаточно, ничтожно по сравнению с тем, что случилось. Ландо кивнул. Без эмоций. Без того трепета, который раньше появлялся в его глазах, когда Оскар называл его другом. Просто кивнул, как принимают информацию, которая не вызывает никакого отклика. — Да, — согласился Ландо. — Мы сокомандники. — Ландо… — Оскар чувствовал, как что-то сжимается у него в груди. Что-то, что не было цветами, но было почти так же больно. — Цветы. Ромашки. Это была… ты любил кого-то. Кого-то, кто… — Врачи сказали, что это была ханахаки, — перебил Ландо всё тем же ровным голосом. — Редкое заболевание. Мне сделали операцию, теперь всё в порядке. Не переживай. — Но я хочу знать, кто… — Это не важно, — мягко сказал Ландо. Он повернул голову к окну, и на его лице не отразилось ничего. Ни тоски, ни сожаления, ни боли. Только гладкая, чистая пустота. — Теперь это не имеет значения. Операция удалила то, что вызывало болезнь. Я здоров. И я рад, что ты пришёл. Оскар стоял, чувствуя, как подкатывает тошнота от этой неестественной вежливости. Он смотрел на профиль Ландо, на его безжизненный взгляд, устремлённый в окно, и понимал: что-то важное, что-то огромное, что жило внутри этого человека, было вырезано скальпелем и выброшено в медицинский контейнер. И он, Оскар, дал на это согласие. — Выздоравливай, — только и смог сказать он. — Спасибо, — ответил Ландо. — Передай привет Лили. Я рад, что у вас всё хорошо. Эти слова должны были звучать тепло. Они звучали как цитата из учебника по социальным взаимодействиям. Правильно, но мёртво. Оскар вышел из палаты, прислонился спиной к стене и закрыл глаза. В ушах всё ещё звучал влажный хрип Ландо, заливающегося кровью в кокпите. Перед глазами стояли белые лепестки на красном. И один вопрос, который теперь никогда не получит ответа, бился в голове, как запертая птица: «Кого ты так любил, Ландо? Кого ты любил настолько, что предпочёл умереть, только бы мы никогда не узнали правду?» Он так и не узнает. Никогда. И это, возможно, было последним подарком, который Ландо сделал ему, даже не спрашивая разрешения.