Ромашка

Ландо Норрис никогда не считал себя поэтом. Он был гонщиком. Мир для него делился на секунды, радиусы поворотов, давление в шинах и сухое молчание асфальта. Эмоции в его профессии были помехой — их выжигали адреналин и концентрация. Но вне кокпита, вне камер и пресс-конференций он вдруг обнаружил, что умеет чувствовать слишком остро. До боли. Боль пришла не сразу. Сначала было просто тепло, когда Оскар, его молчаливый австралийский сокомандник, впервые за полгода совместной работы расслабился настолько, что позволил себе улыбнуться не в камеру, а ему, Ландо, просто потому, что они удачно прошли симулятор. Ландо запомнил эту улыбку. Она была редкой, драгоценной. И с того дня он начал коллекционировать их, сам того не замечая. Потом пришла лёгкость. Лёгкость в груди, когда они сидели рядом в боксах, обсуждая настройки, и плечи их почти соприкасались. Ландо чувствовал себя подростком, который боится сделать лишнее движение, чтобы не спугнуть удачу. Он списывал это на дружбу. На здоровую дружбу, которой ему всегда не хватало в корпоративном мире Формулы-1. А затем пришла Лили. Ландо знал о ней задолго до того, как увидел. Лили Знаймер была для Оскара не просто новым инженером в команде, она была частью его прошлого, его тихой гаванью, о которой Оскар говорил тем особенным, приглушённым голосом, каким обычно обсуждают погоду у камина. «Мы с Лили ещё в университете…», «Лили говорит, что я слишком много работаю…». Эти фразы входили в грудь Ландо как тонкие, острые спицы. И всё же, когда Оскар впервые привёл её в моторхоум, Ландо был сама любезность. Он смотрел, как Оскар меняется рядом с ней: становится мягче, неувереннее, по-хорошему нелепым. Оскар был влюблён. Это было видно по тому, как он бессознательно поворачивался к ней корпусом, как искал её взгляд во время брифингов. Ландо смотрел и чувствовал, как что-то острое царапает внутреннюю сторону рёбер. — Ты должен ей сказать, — выпалил он однажды вечером, когда они остались вдвоём после ужина. Сказал, потому что хотел сделать больно себе. Потому что другого выхода не было. Он не мог смотреть на то, как Оскар мучается, не решаясь сделать шаг. Оскар вздрогнул, отрываясь от телефона. Его глаза округлились, и в них мелькнула паника. — Что сказать? Я… мы просто работаем вместе. — Оскар. — Ландо усмехнулся, пряча руки в карманы толстовки, чтобы тот не заметил, как они дрожат. — Ты смотришь на неё так, будто она — единственная сухая трасса во время дождя. Просто пригласи её. Куда-нибудь. Не на работу. На свидание. Он произнёс это слово «свидание» и почувствовал, как в горле что-то неприятно сжалось. «Простуда», — подумал он. В боксах вечно сквозняки. — Я… я даже не знаю, — Оскар покраснел, и это было так искренне, что у Ландо защемило сердце. — А вдруг она не захочет? Испортит всё. Рабочие отношения, дружбу… — Лучше жалеть о том, что сделал, чем о том, что не сделал, — Ландо пожал плечами, чувствуя, как фраза жжёт ему горло. — Слушай, давай я помогу. Придумаю что-нибудь. Место, цветы… цветы обязательно! При мысли о цветах в груди что-то качнулось, но Ландо проигнорировал это. Они проговорили ещё час. Ландо выдумывал идеи, подбадривал, строил планы. Оскар благодарно кивал, и в какой-то момент его рука легла на плечо Ландо, сжала его в жесте, который означал больше, чем тысяча слов. — Спасибо, Лан. Ты настоящий друг. Друг. Ландо улыбнулся той самой улыбкой, которую репетировал перед зеркалом, когда нужно было спрятать всё, что рвалось наружу. — Без проблем, Оск. Он ушёл к себе глубокой ночью. Только закрыв дверь, позволил себе согнуться пополам, опираясь руками о стену. Горло саднило, а в груди нарастало странное, влажное давление. «Просто простуда», — повторил он себе, но в этот раз ложь не удалась. Первый приступ случился через два дня. Ландо проснулся от того, что не мог вдохнуть. В горле словно застрял комок из сухих, колючих нитей. Он скатился с кровати, упал на колени перед унитазом в ванной, и его вырвало. Но это была не рвота. Сначала вышли мелкие прозрачные хлопья, похожие на слёзы, застывшие в лепестки. Они были мелкими, нежными, и в полусвете ванной комнаты казались призрачными. Ландо смотрел на них, не понимая. А потом кашель разорвал горло, и на белую эмаль упали три крупных лепестка. Целых, пусть и перепачканных кровью, лепестка. Ромашки. Ландо замер. Он узнал их. Он сам предлагал Оскару подарить Лили ромашки — «символ чистоты намерений», пошутил он тогда. Его собственные лёгкие ответили ему тем же. Он медленно поднял взгляд на своё отражение в зеркале. Бледное, с припухшими губами, с дорожками крови, стекающими по подбородку. В его глазах застыло понимание, которое было страшнее любого диагноза. Ханахаки. Болезнь, которую в детстве ему описывали как страшную сказку. Болезнь неразделённой любви, что прорастает в тебе цветами твоих же надежд. Ландо смотрел на части ромашки, плавающие в воде, и тихо, почти беззвучно рассмеялся. Как иронично. Как жестоко. Он, который всегда хотел только скорости и ясности, оказался в ловушке самого нелогичного чувства. Он полюбил человека, который смотрел на другую девушку так, как Ландо хотел бы, чтобы смотрели на него. Который называл его «настоящим другом».  Он мог бы позвонить в скорую. Мог бы признаться. Мог бы сделать операцию, о которой ходили слухи — удаление участка мозга, отвечающего за глубинные эмоции, превращающее человека в функциональную оболочку. Но он представил лицо Оскара, когда тот наконец пригласит Лили на свидание. Представил, как засияют его глаза. Представил, что в этом сиянии будет и его, Ландо, заслуга. Он аккуратно смыл цветы, прополоскал рот, почистил зубы, словно стирая улики. Лёг обратно в кровать, чувствуя, как в груди разрастается тупая, ноющая пустота, оставленная цветами. «Я просто помогу ему, — сказал он себе, глядя в потолок. — Я сделаю так, чтобы он был счастлив. А потом… потом решу».