Ромашка

После той ночи Ландо стал жить по-новому. Он научился распознавать предвестники приступа за секунды до того, как они сгибали его пополам. Лёгкое головокружение, металлический привкус на языке, щекотка где-то глубоко в груди — сигнал, что пора исчезнуть. Он стал мастером исчезновений. Выходил из-за стола во время ужина, ссылаясь на звонок инженера. Пропадал в туалете между сессиями симулятора, включая воду на полную мощность, чтобы заглушить хрипы. Сначала он носил с собой только пачку мятных леденцов, чтобы перебить запах крови. Потом пришлось добавить маленькую бутылочку ополаскивателя для рта, которую он прятал в карман командной формы.  Оскар ничего не замечал. Или делал вид, что не замечает. Ландо предпочитал думать, что первое. Потому что если бы Оскар заметил и промолчал, это значило бы, что ему всё равно. А мысль о равнодушии была хуже, чем цветы в лёгких. — Ландо, ты какой-то бледный в последнее время, — заметила Лили однажды, когда они втроём сидели в моторхоуме после квалификации. Она протянула ему бутылку воды, и её пальцы на секунду коснулись его ладони. Ландо отдернул руку, будто обжёгся. — Не спал ночью, — отмахнулся он. — Разбирал прошлую гонку. Оскар, ты говорил, что знаешь хорошее местечко в городе, расскажешь? Он перевёл разговор, как заправский пилот уводит машину от аварии. Это стало его второй натурой — отводить внимание, уводить разговор в сторону, чтобы никто не смотрел слишком пристально. Особенно Оскар. План свидания обретал форму. Ландо подошёл к этому с той же методичностью, с какой подходил к настройке болида. Он узнал, что Лили обожает маленькие итальянские ресторанчики, где подают домашнюю пасту и не задают лишних вопросов. Он нашёл место — уютный уголок в Кингстоне, с видом на реку, где вечером зажигаются гирлянды. Он даже договорился с владельцем, чтобы на столике стояла ваза с ромашками. Не красные розы, не страстные пионы. Ромашки. Простые, светлые, такие, каким он видел их любовь с самого начала. — Ты слишком много для меня делаешь, — сказал Оскар, когда Ландо вручил ему визитку ресторана. В голосе австралийца звучало что-то, от чего у Ландо перехватило дыхание. Благодарность. Искренняя, тёплая. Слишком тяжёлая. — Просто хочу, чтобы у тебя всё получилось, — ответил Ландо, и эти слова были самыми честными, что он произнёс за последние недели. В день, когда Оскар наконец пригласил Лили, Ландо сидел в своей комнате и ждал. Он не знал, чего ждёт. Сообщения? Звонка? Или просто того момента, когда его сердце, наконец, перестанет колотиться так, будто он сам только что выиграл спринт? Оскар написал в девять вечера: «Она сказала да. Спасибо, Лан. Реально. Ты лучший». Ландо посмотрел на экран, и на его губах расцвела улыбка. Та самая, которую он репетировал. А затем его скрутило так сильно, что он не успел добежать до ванной. Он стоял на коленях посреди комнаты, сотрясаясь в беззвучных спазмах, и выплёвывал на ковёр целые соцветия. Лепестки прилипали к губам, стебли царапали горло, и кровь теперь была не алой, а тёмной, венозной. Он давился, задыхался, но продолжал смеяться — тихо, истерично, потому что «она сказала да». Потому что Оскар был счастлив. Потому что Ландо сделал это. Он убрал за собой, прополоскал рот, выпил обезболивающее, которое уже не помогало. Лёг на кровать и уставился в потолок, прислушиваясь к влажным хрипам в груди. На следующей тренировке он показал лучшее время. Адреналин был единственным, что на время выжигало болезнь. В кокпите, на скорости за триста, он не чувствовал ни цветов, ни страха. Только дорогу. Только чистый, стерильный контроль. — Ты сегодня летел, — заметил Оскар после сессии, хлопнув его по спине. Удар пришёлся точно между лопаток, и Ландо почувствовал, как что-то влажное шевельнулось в лёгких. Он закашлялся, отвернувшись, и успел проглотить комок, прежде чем он вырвался наружу. — Всё нормально? — голос Оскара стал обеспокоенным. — Вода не туда пошла, — прохрипел Ландо, делая глоток из бутылки. — Не обращай внимания. Оскар смотрел на него с секунду, и Ландо показалось, что в этих тёмных глазах мелькнуло что-то — вопрос, подозрение, беспокойство? Но Оскар просто кивнул и вернулся к своему телефону. Лили прислала ему фотографию цветов, которые поставила в вазу дома. Ромашек. — Красивые, — сказал Ландо, заглядывая в экран. Его голос звучал ровно. Он удивился, как легко ему удаётся врать. — Ты прав, ромашки — отличная идея, — улыбнулся Оскар. — Она говорит, что обожает их. Символ чистоты, да? — Да, — кивнул Ландо. — Чистоты. В ту ночь приступ был таким сильным, что Ландо всерьёз подумал, не настал ли момент вызвать скорую. Он стоял на коленях в душе, и вода смывала с его губ и подбородка кровавую пену, смешанную с лепестками. Дренаж забивался, и вода поднималась, заливая его ступни розовой водой, полной белых, нежных лепестков. Он смотрел на них и думал о том, что где-то там, в этот самый момент, Оскар и Лили, возможно, сидят в том самом ресторане, и на их столике стоят такие же ромашки. Что Лили смеётся над его шутками, а Оскар смотрит на неё с той самой любовью, которую Ландо никогда не получит. «Почему?» — спросил он себя в который раз. Почему он, который всегда получал всё, чего хотел, на трассе и в жизни, вдруг оказался в ситуации, где его единственным выбором было молчать и помогать? Почему его любовь должна была быть такой — самоубийственной, молчаливой, направленной на человека, который видел в нём только друга? Он не нашёл ответа. Он только выключил воду, вытерся, лёг в постель и снова открыл телефон. Оскар прислал фото: они с Лили сидят за столиком, она держит в руке бокал вина, а он смотрит в камеру счастливыми, немного смущёнными глазами. Подпись: «Спасибо, Лан. Без тебя бы не решился». Ландо поставил лайк. Написал: «Рад за вас». А потом он выключил телефон, повернулся на бок и позволил себе то, что запрещал всё это время. Он заплакал. Тихо, без звука, потому что звук вызывал кашель. Слёзы смешивались с кровью, оставшейся в уголках губ, и стекали на подушку солёно-горькими дорожками. Он плакал не от жалости к себе. Он плакал от бессилия. Потому что понимал: он не сможет остановиться. Не сможет перестать помогать, не сможет перестать улыбаться, не сможет перестать любить. Даже если каждая улыбка Оскара, адресованная Лили, будет вырывать из его лёгких новый цветок. Даже если в один прекрасный день цветов станет так много, что они заполнят его целиком. Он выбрал это. И он сделает это до конца. В комнате было тихо. Только влажный, свистящий звук при каждом вдохе напоминал, что внутри него, в темноте, под рёбрами, уже распускается целое поле. Поле ромашек. Поле, которое он никогда никому не покажет.