Ромашка

Отношения Оскара и Лили развивались с той же стремительностью, с какой болид входит в первый поворот после старта. Ландо наблюдал за этим со стороны, и каждое новое известие оставляло в его груди очередной след. Они начали встречаться. Потом — перестали скрывать это от команды. Лили теперь сидела на инженерном брифинге и смотрела на Оскара не как на пилота, а как на своего парня, и Ландо видел, как это меняет австралийца. Оскар стал спокойнее, увереннее. Он перестал вздрагивать, когда Лили входила в комнату. Вместо этого он улыбался — той самой улыбкой, которую Ландо когда-то коллекционировал, но теперь она была подарена не ему. — Ты выглядишь уставшим, — сказал Оскар однажды, когда они вместе шли от боксов к моторхоуму. — Ты спишь вообще? — Сплю, — соврал Ландо. Он действительно спал. Урывками, между приступами, которые теперь случались каждую ночь. Его организм привык к режиму: заснуть, проснуться от удушья в три утра, откашлять цветы, прополоскать рот, принять двойную дозу обезболивающего, заснуть за час до будильника. Он научился спать сидя, чтобы цветы не забивали горло так быстро. Это помогало, но не спасало. — Ты похудел, — продолжал Оскар, оглядывая его с беспокойством. — Комбинезон висит. Может, сходишь к врачу? — Сходил, — снова соврал Ландо. — Сказали, авитаминоз. Весна, знаешь. Организм требует солнца. Оскар хмыкнул, но в его глазах всё ещё оставалась тень сомнения. Ландо заметил это и поспешил сменить тему. — Как у вас с Лили? Планы на выходные? Лицо Оскара мгновенно преобразилось. Эта перемена была настолько быстрой и естественной, что Ландо почувствовал, как внутри что-то снова зашевелилось. — Хотели в кино, но она предложила остаться дома. Говорит, я слишком много времени провожу на публике, надо иногда просто быть вдвоём. — Умная девушка, — кивнул Ландо. — Слушай её. — Она говорит, что хочет приготовить ужин. Ты не представляешь, как она готовит… — Оскар улыбнулся, и в его голосе появилась та самая теплота, от которой у Ландо всегда перехватывало дыхание. — Может, зайдёшь как-нибудь? Она будет рада. Ландо остановился. Сердце пропустило удар, а затем забилось с такой силой, что он испугался — вдруг Оскар услышит этот стук. Прийти в их дом. Увидеть, как они вместе готовят ужин, сидят на диване, смотрят фильм. Быть там, где его любовь будет окружена заботой другой женщины, которая имеет на неё полное право. — Не хочу мешать, — выдавил он. — Вы же только начали встречаться. Вам нужно личное пространство. — Ты не помешаешь, — возразил Оскар. — Ты же мой… — он запнулся на секунду, и Ландо понял, что сейчас прозвучит. — Друг. Слово упало между ними, как камень в тихую воду. Ландо улыбнулся. Он уже научился делать это так, чтобы улыбка не выглядела гримасой боли. — Я подумаю. Правда. Спасибо за приглашение. Он не пошёл. Конечно, он не пошёл. Вместо этого он сказал, что занят, что у него созвон с инженерами, что он хочет поработать над настройками. Оскар принял отговорку без вопросов, и Ландо провёл тот вечер в своей квартире, сидя на балконе и глядя на огни города. Приступ случился, когда он уже собирался ложиться. Он успел добежать до ванной, и теперь стоял на коленях, сжимая края унитаза, пока лёгкие судорожно выталкивали очередную порцию цветов. Ромашки были уже не просто отдельными бутонами. Они сплетались в маленькие соцветия, сросшиеся стеблями, и выходили с трудом, раздирая горло изнутри. Ландо смотрел на них, на белые лепестки, испачканные кровью, и думал о том, что это самое красивое и самое чудовищное, что случалось в его жизни. Красивое, потому что эти цветы — свидетельство того, что он способен любить так сильно, что это убивает его. Чудовищное, потому что эта любовь не нужна тому, кому адресована. Он вынул из соцветия один цветок, чистый, почти не тронутый кровью, и положил его на край раковины. Белый лепесток, жёлтая серединка. Ромашка. Символ чистоты. «Чистота», — подумал он. — «Чистота намерений. Чистота помыслов. Я хочу, чтобы он был счастлив. Я хочу, чтобы он даже не знал, какой ценой мне это даётся». Он поднёс цветок к лицу. От него пахло горьковатой свежестью, и этот запах смешивался с запахом крови на его губах. Ландо медленно, почти церемониально, раздавил ромашку пальцами. Лепестки прилипли к влажной коже, сок окрасил подушечки в жёлто-зелёный цвет. — Ты идиот, — прошептал он своему отражению. — Ты конченый идиот. В зеркале на него смотрел чужой человек. Впалые щёки, синие круги под глазами, потрескавшиеся губы. Человек, который медленно умирал, и единственным, кто мог его спасти, был тот, кто даже не подозревал обо всем этом.  На следующее утро Ландо пришёл на трассу с маской бодрости, настолько искусной, что сам себе удивился. Он шутил с механиками, обсуждал настройки с инженерами, даже поддразнил Оскара по поводу его новой причёски. Всё было как обычно. Никто ничего не заметил. Кроме Лили. — Ландо, — она перехватила его после тренировки, когда он направлялся к выходу из боксов. — Можно тебя на секунду? Он остановился, чувствуя, как внутри всё сжимается. Лили подошла ближе, и её взгляд был внимательным, изучающим. Она была инженером до мозга костей — привыкла анализировать данные, замечать отклонения от нормы. — Ты в порядке? — спросила она тихо. — Я не хочу лезть не в своё дело, но… ты выглядишь… неважно. — Всё отлично, — ответил Ландо, и его голос прозвучал ровно, хотя горло саднило после ночного приступа. — Просто много работы. — Оскар переживает за тебя. — Лили не сводила с него глаз. — Он не говорит, но я вижу. Ты для него важен. «Ты для него важен». Слова обожгли сильнее, чем цветы, раздирающие лёгкие. Он важен. Как друг. Как человек, который помог устроить свидание. Как тот, кто всегда рядом, но никогда не будет ближе. — Скажи ему, чтобы не переживал, — Ландо улыбнулся. — Я крепкий. Со мной всё будет хорошо. Лили кивнула, но в её взгляде осталось что-то невысказанное. Она была умной женщиной. Возможно, слишком умной. Ландо почувствовал, как холодок пробежал по спине — а вдруг она догадывается? Вдруг она видит то, что Оскар не замечает? Но Лили просто коснулась его плеча, сказала «береги себя» и ушла. А Ландо остался стоять в коридоре, прислушиваясь к влажному шороху в груди, и понял, что время работает против него. В тот вечер он зашёл в аптеку и купил всё, что могло помочь скрыть симптомы: спреи для горла, обезболивающие, лекарства от кашля. Продавщица посмотрела на него с беспокойством, но ничего не сказала. Ландо расплатился и вышел на улицу, чувствуя тяжесть пакета в руке. Он знал, что это не лечение. Это просто отсрочка. Отсрочка того момента, когда цветов станет так много, что он не сможет дышать. Отсрочка момента, когда ему придётся выбирать: смерть или операция, которая сделает его пустым. Он уже знал, что выберет. Он не мог стать роботом. Не мог потерять способность чувствовать, потому что тогда он перестанет любить Оскара. А без этой любви — даже мучительной, даже убивающей — его существование не имело смысла. Но он также не мог позволить Оскару узнать. Не мог разрушить его счастье своей правдой. Не мог стать тем, кто отнимет у него Лили, потому что Оскар, узнав, наверняка почувствовал бы вину. А Ландо не хотел, чтобы Оскар чувствовал вину. Он хотел, чтобы Оскар был счастлив. По-настоящему, без оглядки, без тяжёлых секретов. И ради этого он был готов умереть. Он вернулся домой, высыпал покупки на стол и долго смотрел на них, разложив в ряд. Таблетки, спреи, леденцы. Арсенал человека, который воюет с собственным телом. Арсенал человека, который проигрывает. Он взял в руки коробку с сильным обезболивающим и прочитал инструкцию. «Не превышать дозировку. В случае передозировки немедленно обратиться к врачу». Ландо усмехнулся. Если бы всё было так просто. Если бы можно было просто принять лишнюю таблетку и уснуть, чтобы больше никогда не просыпаться. Но он не мог. Потому что завтра у него была тренировка. Потому что послезавтра — встреча с прессой. Потому что через неделю — гонка. Потому что он должен был быть рядом. Должен был видеть, как Оскар становится счастливым. Должен был улыбаться, когда они выигрывают. Должен был хлопать его по плечу и говорить «отличная работа». Он должен был дожить до конца. До того самого конца, когда цветы окончательно заполнят его лёгкие, и он просто перестанет дышать. Тихо, незаметно, не причинив никому боли. Он лёг на кровать, закрыл глаза и представил, как это будет. Скорая. Врачи. Оскар, узнающий новости. Его лицо — растерянное, виноватое. Вопросы, на которые уже не будет ответов. Нет. Этого не должно случиться. Ландо открыл глаза и уставился в потолок. Если он умрёт от ханахаки, вскрытие покажет цветы. И тогда все узнают. Оскар узнает. И это разрушит его счастье, которое Ландо выстраивал так тщательно, лепесток за лепестком. Значит, оставался только один выход. Тот, о котором он не хотел думать. Операция. Удаление части мозга. Превращение в пустую оболочку, которая умеет управлять болидом, но не умеет чувствовать. Которая будет смотреть на Оскара и не чувствовать ни боли, ни любви, ни тепла. Ландо перевернулся на бок и свернулся клубком, обхватив себя руками. Он вдруг почувствовал себя маленьким — таким, каким был много лет назад, когда боялся темноты и просил оставить свет включённым. Сейчас его страхом была не темнота. Его страхом была пустота. Пустота внутри, которая наступит, если он согласится на операцию. Но другого выхода не было. Он не мог умереть и оставить после себя правду. Он не мог продолжать жить с цветами в лёгких, потому что они убивали его слишком быстро. Он закрыл глаза и позволил себе в последний раз почувствовать эту боль — острую, живую, настоящую. Боль от любви, которая не была взаимной. Боль от того, что его сердце билось ради того, кто никогда не будет биться ради него. — Я всё равно люблю тебя, — прошептал он в пустоту комнаты. — Я всегда буду любить тебя. Сегодня он лежал в темноте и слушал, как цветы шелестят внутри него, и это был самый прекрасный и самый страшный звук в его жизни.