Ты волшебник, Гарри! Или новый огромный мир

      Здравствуй, дорогой незнакомец.       Если ты читаешь эти строки, вероятно, я уже давно мёртв, ибо дневник зачарован открывать свои тайны только после смерти своего хозяина. Мёртвому мне уже, наверняка, всё равно, что с ними будет. А тебе, наверное, интересно, не правда ли? Моя жизнь была полна удивительных, порой даже опасных, приключений, в которых я часто оказывался на грани жизни и смерти. Многие отдали бы сотни тысяч галеонов, чтобы прочесть то, что читаешь сейчас ты. Чужие тайны всегда интереснее своих собственных, думаю, ты со мной согласишься. Мир, в котором я жил, оказался намного больше, чем я представлял в свои почти пятнадцать. Именно тогда началось моё самое большое в жизни приключение. Или нет, постой. Может, оно началось в момент моего рождения, когда я, сам того не выбирая, родился волшебником. Признаться честно, будь у меня всё же этот выбор, то я бы предпочёл родиться обычным человеком, но, как я уже сказал, выбора у меня не было. До одиннадцатого дня рождения моя жизнь была однообразна и скучна настолько, что я привык ко многим плохим вещам, которые случались со мной по вине моих родственников. Ведь я родился волшебником, а они были обычными маглами и мало что могли мне сделать: любые раны заживали чрезвычайно быстро, даже волосы отросли за одну ночь, когда моя тётя решила их подстричь. Потом в мою жизнь ворвалось самое удивительное, что может быть на свете, — магия. Стала ли моя жизнь потом лучше? Только если немного. Но, всё равно, даже те приключения я бы никогда не назвал приключениями по-настоящему, ведь в школьное время я только и делал, что притягивал неприятности и лез в то, во что мне — маленькому мальчику — лезть не стоило. На мою долю выпало мало разумных взрослых, которые бы действительно приглядывали за мной. Ты спросишь меня: как твои приключения могут начаться в почти пятнадцать лет, если ты ещё был школьником в этом возрасте? Я с лёгкостью тебе отвечу, дорогой незнакомец! Именно в этом возрасте я познакомился с Эваном Розье — человеком, показавшим мне мир. И, если до нашего знакомства всё самое «интересное» в моей жизни происходило в школе, то после — настоящие приключения ожидали меня и вне школьных будней. Эван стал первым в моей жизни взрослым, которому было не всё равно на меня и мою жизнь. Почему? До сих пор я так и не нашёл ответа на этот вопрос, но, может быть, после прочтения о моих приключениях с этим человеком ты, дорогой незнакомец, ответишь на него. Я начал вести этот дневник тогда же, в почти пятнадцать лет, по совету — ты уже, наверное, догадываешься кого. «Жизнь не вечна, а вот память, написанная на листе пергамента, — да», — сказал мне Эван, делая первый в моей жизни настоящий подарок. Конечно, я и раньше получал подарки. Например, на Рождество я часто получал от мамы моего друга тёплые свитера, из которых к лету всегда вырастал, и их приходилось оставлять на самой дальней полке; а от моих лучших друзей — это были в основном книги, которые никогда не привлекали меня в должной степени (до определённого времени), или сладости, фанатом которых я тоже не являлся. Ни один подарок не произвёл на меня впечатление и не тронул меня до глубины души, наверное, кроме одного… Это был подарок от полувеликана Рубеуса Хагрида на моё первое Рождество в Волшебном мире — альбом от имени моей матери со множеством фотографий моих погибших трагическим образом родителей и меня самого, когда я был маленьким. Но если альбом был лишь осколком безвозвратно утерянного прошлого, напоминанием о том, чего я лишился ещё в детстве, то этот блокнот стал для меня шансом создать историю, запечатлеть каждый её миг. Он был моим молчаливым свидетелем, хранителем самых важных моментов и самым большим секретом. Теперь, благодаря ему ты, дорогой незнакомец, можешь прочитать плоды моего труда, записываемые на протяжении многих лет. Все началось, когда я вернулся со школы после четвёртого курса. Тот год был по-настоящему отвратительным: Турнир Трёх Волшебников (поправка: Четырёх), в котором мне пришлось участвовать не по своей воле, закончился возвращением Того-Кого-Никто-Не-Называл-По-Имени. Никто не поверил мне, когда я сказал, что моё участие — фальсификация, поэтому я сделал удивительно страшную вещь. Я промолчал. Я сделал вид, что не было никакого ритуала, грязного предателя со своим господином на руках, надгробия и меня — привязанного к ледяному могильному камню Реддла-старшего. Предателем являлся Питер Петтигрю — некогда один из трёх лучших друзей моего отца. Я сказал, что меня занесло в Запретный лес, а руку рассёк об ветку, когда упал. Заставил себя выучить собственную ложь когда притворялся спящим в больничном крыле. Раз за разом придумывал детали, прокручивал их в голове и заучивал каждую из них. Искренне удивлялся, менял тона, подбирал синонимы, но сводил к одной мысли: портал просто настроили неправильно, и он перенёс меня сначала в Запретный лес, где я поранил руку и просто потерял сознание на добрый час, а затем вновь на поле для квиддича. «Нет, профессор Дамблдор, ничего странного не происходило. Нет, профессор Снейп, мне незачем лгать. Да, господин Министр, спасибо за поздравления. Да, Гермиона, всё в порядке. Не извиняйся, Рон, я давно простил тебя» — так я говорил. А что ещё мне оставалось? Мне никто никогда не верил. А я в то время уже устал. Устал переживать о Волан-де-Морте; устал мечтать о том, что Сириус (о том, кто такой Сириус Блэк ты можешь почитать в газетах, если захочешь) заберёт меня к себе, и мы, наконец, станем той семьёй, о которой я уже перестал грезить; устал просыпаться от ощущения пронзающих меня клыков василиска в своих кошмарах. Я оказался абсолютно разочарован, и это разочарование длилось очень-очень долго. В общем, как я уже сказал: все началось одним летним вечером после четвёртого курса. По оконной раме тем днём глухо стучали прозрачные капли. Медленно, одна за другой, они покрывали стекло и небольшой карниз с цветочной клумбой тёти Петуньи. Кап. Кап. Запах свежести, что шёл от открытой форточки, разносился по всей кухне, и я, разгорячённый после душа, морщился от мурашек и холодного сквозняка. Я сидел на самом дальнем стуле, сложил руки на столе в замок, полностью улёгся на них, и, закрыв глаза, размышлял. На газовой плите тихо начинал посвистывать металлический чайник. Кап. Кап. Три дня прошло с тех пор, как я сошёл с платформы 9¾ Лондонского вокзала, проскользнул через барьер на ненавистную сторону мира. Три дня прошло с тех пор, как перед своим отъездом в отпуск Дадли нашёл меня, и напомнил моим рёбрам о том, какого этого встречаться с Дурслевскими кулаками. Синяки давно уже зажили, но на душе все ещё остался неприятный осадок. Родственники не любили меня все то время, что я себя помню, впрочем, я не отличался тем же в их сторону, и в этом плане у нас всё было взаимно. Три дня одиночества. Три дня тишины и спокойствия. От скуки я навёл порядок у себя в комнате: разобрал чемодан, выкинув поломанные перья, порванную одежду, пустые склянки для чернил, а пергаменты, тетради и учебники сложив в три стопки на столе; мантии выстирал, собственно, как и рубашки с брюками и всю остальную одежду. Теперь и в шкафу тоже был идеальный порядок. Св-щ-щ. Встав с насиженного места, я поморщился от неприятного ощущения холодного кафеля под пятками и выключил газ. Огонь тут же затих. Залив кипятком чашку из шикарного тётиного сервиза, которым она предпочитала пользоваться на постоянной основе, насыпал туда чайную ложку «Эрл Грея», добавил ложку мёда, перемешал и залил всё молоком. Ох, как бы моя «любимая» тётя кричала, если бы увидела подобное действо. Она искренне ненавидела подобное сочетание и считала меня ненормальным. Впрочем, как я выяснил, ненормальным являлось всё, что мне удалось перенять от матери, которую никогда не знал. Забавно. Я пил тот же сорт чая с тем же молоком, что и моя мать; так же как она морщил нос, когда что-то не нравилось, заправлял перо за ухо, после написанного и произносил нечаянные фразы с такой же интонацией. Иногда бывало что я говорил слова так, будто вместо меня стоит она — Лили Поттер. В отличие от того же профессора Снейпа, который не мог не увидеть во мне ненавистного Джеймса Поттера, моя тётя наоборот — видела в каждом моём движении свою сестру, о которой предпочитала говорить крайне пренебрежительно, с брезгливостью, ненавистью и завистью. Каждого из них, впрочем, я считал слепым. Перемешав ещё раз горячую смесь, я сделал ровно то, что делала моя покойная мать при жизни — вытащил ложкой чаинки, которые неприятно застревали в зубах. Полуголый, в одних штанах, с мокрыми волосами и чашкой чая в правой руке, я стоял, опираясь на столешницу, и думал. Думал о Лорде, чей змееподобный скелет вылез из котла прямо у меня на глазах, думал о Седрике, который выстрелил искрами в небо, сдаваясь, по приказу Крауча. Что-то не давало мне покоя, гудело и чесалось в груди. Мысль на грани сознания, которую не удавалось поймать. Я видел это, пережил это, почувствовал на себе ледяное дыхание Смерти. Но было что-то ещё. Расчётливая логика за всем этим. Каждый шаг, каждое слово Крауча-младшего, каждый элемент ритуала — всё было выверено с жуткой точностью. Это не было спонтанным безумием, это была идеально отработанная пьеса, в которой я и Седрик были лишь пешками. Мокрые пряди волос стекали по лбу, но я не обращал на них внимания, впиваясь взглядом в свои пальцы, сжимающие чашку с уже почти остывшим чаем. Какое-то несоответствие, какая-то едва заметная трещина в тщательно выстроенной картине. Мелкая деталь, оттенок голоса, мимолётное выражение на лице, когда Крауч говорил или действовал. Оно крутилось на периферии сознания, как мотылёк у лампы, создавая тревожные тени, но никак не попадая в фокус. Это было важнее, чем мне казалось. Литтл Уингинг — небольшой тихий городок недалеко от Лондона, славящийся своей пышной флорой и обилием ухоженных парков. У каждой домохозяйки здесь был сад, один краше другого, и все они соревновались в красоте своих участков. Я жил в этом городе столько, сколько себя помнил, до определённого времени. Тётя Петунья всегда поддерживала идеальный порядок в доме, и даже её любимому сыну Дадли не сходило с рук, если он решал устроить беспорядок. Мне же доставалось по любому поводу, будь то малейший проступок или просто неаккуратность. Сад тёти был её главной отрадой и предметом особой гордости, которой она неимоверно и неустанно хвасталась. Что касается соседей: напротив, нашего дома жила миссис Фигг, известная кошатница и единственная, у кого не было столь процветающей растительности на участке; слева от нас обитала миссис Тэйлор, чей сад был менее пышным, чем у моей тёти, но она крайне охотно сплетничала со своей соседкой справа — старой вдовой миссис Томсон. Ухаживая за цветами, моим развлечением часто было подслушивание их милого щебетания, где моя дорогая тётя служила предметом обсуждения. Заметив, что дождь кончился, я лишь вздохнул, выкинул остатки чая и вымыл чашку. Я не знал, что мне теперь делать. На Сириуса абсолютно не было надежды, и я чувствовал, как опускаются руки. Блэк мало чем мог мне помочь, да я и не знал на тот момент — какая помощь мне вообще может потребоваться. Сражаться за чужие идеалы и прошлую память, к которой у меня не было никаких чувств — больше не хотелось. От моей семьи остались лишь воспоминания и единственная вещица, которую я взял в руки, поднявшись в свою комнату. Вот она — чёрная, бархатная, с вышитым непонятным узором — мантия невидимка. С сожалением я аккуратно провёл по ней рукой. Частенько я мог сидеть с ней на руках и гладить её, отчаянно представляя картинку перед глазами, будто вместо старой семейной мантии тёплая рука моего отца. Сириус иногда рассказывал о том, что они делали с её помощью, но я уверен, что мой отец не ограничивался только шалостями. А другие мои предки? Дедушка, прадедушка, прапрадедушка? Мантия передавалась из поколения в поколение… От Поттера к Поттеру. А теперь остался лишь я. Впервые за все время я задумался о том, что случилось с остальными членами моей семьи: бабушкой, дедушкой, тётями и дядями. Они же должны были быть. Как они умерли? Почему, из-за чего, и главное — когда? Как так получилось, что я остался совсем один? Где моё наследие? Дом моих предков и все причитающиеся: прочие артефакты, волшебные картины… Лицо обрело хмурое выражение, а пальцы сильнее сжали мантию. Для начала нужно выяснить это, а затем уже сражаться с Тем-Кого-Нельзя-Назвать. Может быть я найду причину весомее, чем битва за память о тех, кого я не знал. Примерно так я думал, но жизнь не любит чужих планов — она идёт так, как ей хочется, и редко учитывает чьи-то пожелания. Вздохнув, я качнул головой, надел футболку и накинул сверху мантию-невидимку. Нужно отвлечься.

***

Асфальт, все ещё мокрый после дождя, отражал мутное небо, и каждая ветка, каждый лист вокруг блестели от влаги. Улицы были непривычно пусты, лишь изредка тишину нарушал мягкий шорох шин автомобиле, проезжавших мимо домов, не спешащих никуда в эту сырую, задумчивую погоду. Солнце, спрятанное за плотными облаками, бросало на окружающее пространство тусклый, рассеянный свет, лишь едва пробиваясь сквозь серую пелену. Я медленно шагал, наслаждаясь свежим запахом озона и мокрой земли, к одному из тех парков, что так полюбились мне в детстве. Убегая от Дадли и его друзей, я частенько прибегал сюда и прятался в дупле одного из самых больших деревьев в этом парке. Это была плакучая ива. Её многочисленные ветви, гибкие и длинные, ниспадали почти до самой земли, образуя практически непроницаемый зелёный занавес. Они плотным кругом смыкались вокруг могучего, узловатого ствола, полностью скрывая глубокое уютное дупло, которое служило мне тайным убежищем. Оттого никто и никогда не догадывался искать меня там. Это место стало моим спасением, моим уголком покоя. Скрытый мантией-невидимкой, обходя лужи, я настойчиво держал путь. — Здравствуй. Спустя некоторое время, которое казалось вечностью, я, наконец, отыскал нужное дерево. Это могучая ива, чьему стволу, казалось, было не меньше века, а раскидистые ветви, покрытые тысячами изумрудно-зелёных листьев, касались земли. Ива — мой давний друг, и она, я думал, была рада видеть меня. Листья затрепетали, словно сотни крошечных ладошек, а ветки слабо закачались в своеобразном шелестящем приветствии. Парк был почти пуст. Слабые солнечные лучи, пробиваясь сквозь густую листву, рисовали на влажной земле причудливые узоры, а тишину нарушал лишь шёпот ветра да редкое чириканье птиц. Это отсутствие посторонних приносило странное утешение и облегчение. Я не хотел волноваться о чужом присутствии рядом, желал лишь раствориться в этом умиротворении, насладиться моментом уединения. Находиться постоянно дома было невозможно. Внезапно, без предупреждения, словно разрезав тишину стальным лезвием, прогремел гром. Он раскатился по небу с такой силой, что казалось, будто сам мир содрогнулся. Сердце испуганно затрепыхалось в груди, словно пойманная в ловушку птица, и я сделал рывок вперёд, чтобы спрятаться глубже — в том самом уютном, полутёмном дупле. Но моя нога, неуклюже зацепилась за один из широких, узловатых корней, распластавшихся по земле, и я упал грудью на землю. Удар был резким. Воздух мгновенно вышибло из лёгких, оставив лишь неприятное ощущение сдавливания в груди, а в глазах потемнело, словно мир вокруг погас. Мгновенно шум грома стих. Внезапная настала тишина, словно я оглох. Когда я, хрипя и закашливаясь, перевернулся на спину, пытаясь отдышаться, ощущая, как сердце бешено колотится о рёбра, безумное удивление и страх настигли меня. — Что за…? — прохрипел я, пытаясь сфокусировать зрение. Очки от резкого удара об землю слетели с моего лица, но спустя пару минут я все же нашел их. Первым же делом взгляд наткнулся на небо, поразительно чистое, без единого облачка, без малейшего намёка на надвигающуюся грозу или дождь. Голубая бездна простиралась надо мной, бездонная и спокойная, словно ничего и не произошло, будто гром был лишь плодом моего воображения. Не было, собственно, и знакомой кроны ивы над моей головой. Поднявшись, я неуклюже осмотрелся. Ивы вообще поблизости не наблюдалось. Меня окружали лишь высокие каменные сооружения, похожие на букву «П». На ближайшем ко мне таком сооружении слабо светились какие-то знаки, уже начавшие затухать. Вдалеке виднелись незнакомые мне горы. Где это я оказался? — Любопытно. От раздавшегося неподалёку от меня голоса я вздрогнул и заозирался. На одном из сооружений подальше сидел парень, выглядевший старше чем я. В коричневых штанах и обычной белой рубахе на завязках спереди, с босыми ногами — он был похож на простого человека. Ничего не выдавало в нём волшебника, разве что огненно красные, алые, будто кровь, волосы показались мне необычными для простых людей, но эта мысль не закрепилась в моей голове. — Что именно кажется тебе любопытным? — спросил я, приглаживая волосы и, с трудом, успокаиваясь. Впрочем его непричастность к обычным людям подтвердили следующие действия: в одно мгновение он оказался передо мной. Он явно аппарировал, причем абсолютно бесшумно. Облегчение заставило меня радостно выдохнуть. Он волшебник! Парень состроил какое-то задумчивое выражение лица и заметил: — Эти порталы, — он обвёл рукой, указывая на те самые сооружения вокруг нас. — Не работают уже лет сто, как минимум. Относительно недавно Министерство Магии присвоило им статус спящих, но тут появляешься ты. Как ты это сделал? — и вытаращился на меня сщурив серые глаза. Я удивился. — Не знаю. Может людям в Министерстве стоит работать лучше? — ехидно спросил я. Парень лишь хмыкнул и осмотрел меня. — Может быть. Он развернулся и собрался уходить, когда я окликнул его. Перспектива находиться в незнакомом месте совершенно одному не доставляла мне удовольствия. — Стой! Подожди! Ты не знаешь, что это за место? Как тебя зовут? — Эван. Меня зовут Эван, — парень остановился и обернулся на меня. — Удивительно что ты не узнал долину Трёх Гор, я всегда считал это место одним из самых популярных. Так мы и познакомились с Эваном, по абсолютной случайности. Каким-то образом, я активировал старый неработающий уже давным-давно портал и оказался в отправной точке моего путешествия — долине Трёх Гор. Удивительно красивое место, не сравнимое ни с чем моей жизни. Хогвартс, хоть и был желанной в детстве сказкой и олицетворял её в полной мере, все же уже был привычным местом. Почему-то Эван не решился аппарировать с той самой поляны, на которой наши пути пересеклись, а мирным шагом отправился в город и, даже, подождал меня, когда я, все же испугавшись одиночества, последовал за ним.