Ты волшебник, Гарри! Или новый огромный мир

      Что будет, если лишить волшебника возможности колдовать? Это всё равно что перекрыть доступ к кислороду. Абсолютно невыносимо, удушающе, смертельно. Я не осознавал всей тяжести своей магической «ломки», пока не оказался в этой кровавой передряге с троллями.       Теперь же, я колдовал и колдовал, не в силах остановиться. Заклинания срывались с кончика палочки с пугающей, лихорадочной точностью. Я не мог надышаться этим воздухом, до предела заряженным чистой энергией. Со стороны это не объяснишь — фраза «здесь пахнет магией» больше не казалась метафорой. Она имела вкус озона, жженого сахара и чего-то еще необъяснимого.       Грудь разрывало от боли. Каждый вдох отзывался резью в легких, каждый пасс палочкой вытягивал жилы, но я не мог прекратить. Я был как утопающий, который дорвался до поверхности и, теперь, заглатывал воздух вместе с ледяными брызгами, захлебываясь собственным спасением. Все тело ныло, мышцы сводило судорогой, но магический голод, терзавший меня так долго, был сильнее любой физической муки.       Возможность взмыть на метле в воздух стала для меня истинным благословением. Оторваться от земли, пропитанной гарью и страхом, и почувствовать, как ветер бьет в лицо — это было единственным, что удерживало меня от безумия.       С высоты я видел ад.       Липкий, первобытный страх пробирал до самого нутра, до костей. Я видел, как тролли, взревев от запаха живой плоти, сметали тех, кто пытался защитить это место. Огромные дубины с глухим, тошнотворным хрустом ломали человеческие ребра, превращая защитников в бесформенные груды тряпья. Я видел (и это зрелище будет преследовать меня в кошмарах) как один из монстров, повалив волшебника, жадно облизнулся. Для этих тварей мы не были врагами. Мы были деликатесом. Легкой, изысканной добычей.       Крики доносились с обеих сторон: яростный рев чудовищ и полные запредельного отчаяния вопли людей. Вспышки заклинаний резали темноту, отражаясь острой болью в моих глазах, привыкших к сумраку.       Люди боролись за жизнь с какой-то обреченной, святой яростью. Я видел старого мага, чьи руки дрожали, но он продолжал держать щит, заставляя троллей яростно стоять на месте и пытаться пробиться. Я видел женщину, которая, потеряв палочку, вцепилась ногтями в морду тролля, лишь бы дать мужу шанс нанести последний удар. Они защищали не просто камни и крыши. Они защищали само право на существование, право дышать этим магическим воздухом, который сейчас убивал меня изнутри.       В какой-то момент я понял, что плачу. Слезы жгли щеки, смешиваясь с грязью и копотью, но я не вытирал их. Я просто продолжал бить сверху, превращая свою магическую жажду в карающий огонь, молясь лишь о том, чтобы мои легкие не разорвались раньше, чем упадет последний из этих монстров.       Магический передоз, выжигавший мои вены, внезапно сменился ледяной пустотой, и силы покинули меня так резко, будто кто-то перерезал невидимую нить.       Перед глазами промелькнуло, брошенное в меня, дерево.       Я сорвался с метлы. Рухнул вниз, охваченный первобытным страхом и тупым ожиданием боли, которая вот-вот должна была размозжить мне кости. Я падал так, как не падал уже очень давно — беззащитно, мешком, не пытаясь сгруппироваться.       Я даже не успел осознать сам момент полета к земле.       Всё вокруг смазалось в безумный калейдоскоп из неба, рыжих всполохов огня и криков, которые становились всё тише. А потом мир взорвался.       Я ударился о землю с глухим, тошнотворным звуком, который, казалось, услышал каждый в этой деревне. Весь воздух мгновенно вышибло из груди, легкие слиплись, оставив меня беспомощно разевать рот в попытке поймать хоть крупицу кислорода. Боль не просто пришла — она затопила каждую клетку, каждый нерв, превращая мое тело в одну сплошную пульсирующую рану.       В нос забились едкая пыль и песок, поднятые моим падением. Где-то совсем рядом, но будто через слой ваты, кто-то надрывно кричал. Мое имя? Или это был просто вопль ужаса? Я не знал. Перед глазами плыли кровавые круги, а небо над головой стало нестерпимо далеким.       Я хотел подняться. Хотел сжать палочку, которая, видимо, отлетела куда-то в грязь. Но тьма оказалась милосерднее боли. Она накрыла меня тяжелым, душным покрывалом в ту же секунду, когда сознание окончательно погасло, оставив меня лежать в пыли — сломленного, опустошенного и бесконечно одинокого посреди этого ада.

***

      Хлоп.       Гермиона покачнулась, но удержалась на ногах благодаря руке директора. Они оказались в узком переулке, где друг напротив друга стояли одинаковые дома. Она никогда не была в этом районе и не представляла, в какой части Лондона они очутились.       «Площадь Гриммо, 10»       «Площадь Гриммо, 11»       «Площадь Гриммо, 13»       Взгляд Гермионы сразу отметил отсутствие одного дома. Она нахмурилась.       — Профессор?       Директор вытащил из кармана мантии свернутый листок и протянул ей.       — Прочти про себя несколько раз.       В первые мгновения буквы словно расползались по листку, затем становились размытыми, меняли размер, пока наконец не приняли нормальный вид, показав написанное: «Площадь Гриммо, 12».       «12…»       «12…»       «12…»       Стоило ей повторить это про себя несколько раз, как из ниоткуда возникла обшарпанная дверь, а за ней — грязные стены и закопченные окна. Дом словно материализовался на ее глазах, раздвинув соседние здания. Створки окон распахнулись и захлопнулись, будто приветствуя новых гостей, а ступеньки перед входной дверью выросли из-под земли. Гермиона затаила дыхание, не в силах отвести взгляд от внезапно возникшего дома. Он выглядел неприветливо и зловеще, и от него веяло чем-то, что она не может понять… Директор, заметив ее реакцию, едва заметно улыбнулся.       Голубые глаза за очками половинки задорно сверкнули.       — Добро пожаловать в штаб-квартиру Ордена Феникса, мисс Грейнджер, — тихо произнес он.       Сколько бы времени ни прошло, Гермиона по-прежнему поражалась возможностям магии.       — Штаб-квартира Ордена Феникса?       Они направились к двери.       — Когда-то давно я основал Орден Феникса для борьбы с Волан-де-Мортом и его пожирателями. — легко, будто это ему ничего не стоило, пояснил Дамблдор, — Увы, из первого состава выжили не многие, но кое-кто все же нашёл в себе смелость предоставить свой дом в качестве нашего штаба. На него наложены сильнейшие чары доверия…       Они поднялись на крыльцо по истертым каменным ступеням. Черная краска на двери потрескалась и местами осыпалась. Серебряный дверной молоток был сделан в виде извивающейся змеи. Ни замочной скважины, ни ящика для писем не было.       — Это был Фиделиус, не так ли?       — Совершенно верно, мисс Грейнджер, — ответил директор.       После того, как директор постучал палочкой по дверному кольцу, дверь отворилась, и они переступили порог, мгновенно погрузившись в почти полную тьму прихожей. Здесь в воздухе витал запах сырости, пыли и чего-то сладковато-гнилостного. Ощущение было такое, будто они вошли в заброшенное здание. С громким хлопком дверь захлопнулась, и мрак в прихожей стал совершенно непроницаемым.       Гермиону охватило неприятное чувство, словно она вошла в дом, где лежит умирающий. Раздалось тихое шипение, и на стенах ожили старинные газовые рожки. В их слабом, мерцающем свете возник длинный мрачный коридор с отставшими обоями и истертым ковром. Над головой тускло поблескивала затянутая паутиной люстра, а на стенах вкривь и вкось висели потемневшие от времени портреты. Из-под плинтуса донесся какой-то шорох. И люстра, и подсвечники на расшатанном столе были украшены змеиными мотивами.       «Тут точно жили слизеринцы», — подумала Гермиона.       Послышались торопливые шаги, и в дальнем конце коридора появилась миссис Уизли, мать Рона. Она поспешила к ним, лучась радушием, но Гермиона заметила, что со дня их последней встречи Молли сильно похудела и побледнела.       — Рада видеть тебя, Гермиона, — сказала миссис Уизли, крепко обнимая девушку.       — И я вас, миссис Уизли, — ответила Гермиона.       — Пойдем, я покажу тебе, где можно оставить вещи, дорогая.       Миссис Уизли провела Гермиону мимо пары длинных, изъеденных молью портьер, но Грейнджер едва ли обратила на них внимание, просто машинально отметив для себя факт. Они миновали большую подставку для зонтов, сделанную, казалось, из отрубленной ноги тролля, и начали подниматься по темной лестнице. На стене Гермиона увидела несколько сморщенных голов, расположенных в ряд на декоративных пластинах.       Приглядевшись, девочка с ужасом поняла, что это головы домовых эльфов. У всех были одинаковые вытянутые носы-рыльца. Ее нутро сковал леденящий ужас. Мурашки побежали по коже.       «Как можно… они же…», — негодовала про себя Гермиона. Возмущению не было предела.       С каждым шагом этот дом нравился ей все меньше и меньше. Кому могло принадлежать такое…       — Вот, — миссис Уизли остановилась на третьем этаже, — твоя комната слева. Разбирай вещи, не торопись, я позову тебя на обед.       Гермиона проводила уходящую женщину взглядом, полным немой мольбы, но та даже не обернулась. Оставшись одна на грязной, пахнущей сыростью лестничной площадке, девочка нерешительно протянула руку к дверной ручке. Та, как и почти всё в этом мрачном доме, была отлита в форме змеиной головы; холодный металл словно укусил ладонь, когда Гермиона повернула засов и толкнула дверь спальни.       В этот миг ей нестерпимо, до жгучих слез под закрытыми веками, захотелось обратно домой. Туда, где в воздухе пахнет зубной пастой и свежесмолотым кофе, а не вековой пылью и чужой злобой.       Воспоминание о ссоре с родителями всё еще жгло душу, как открытая рана. Когда директор Дамблдор внезапно появился на их пороге, тихий пригородный дом содрогнулся от небывалого скандала. Мистер и миссис Грейнджер, всегда такие рассудительные и мягкие, кричали так, что дрожали стекла. Они не хотели ее отпускать. Они боялись этого мира, который с каждым годом забирал их единственную дочь всё дальше.       Ее отправили наверх — собирать вещи. Гермиона сидела на кровати, зажимая уши руками, чтобы не слышать их отчаяния.       Но когда она спустилась, в гостиной воцарилась пугающая, противоестественная тишина. Родители ждали ее у подножия лестницы. Гнев исчез, сменившись странной, восковой покорностью. Они больше не протестовали. Напротив, они смотрели на нее с какой-то застывшей, вежливой нежностью. Мама обнимала ее слишком крепко, словно механическая кукла, а отец желал удачи, глядя не в глаза, а куда-то сквозь нее, будто на пустую стену.       Гермиона, в своей детской жажде быть понятой, приняла это за чудо. Она искренне верила, что Дамблдор нашел те самые, единственно верные слова, которые помогли им смириться и осознать важность ее пути. Она была так счастлива их «поддержке», что даже не заметила, как подозрительно блестели их глаза — слишком чистые, слишком пустые, словно из них только что стерли что-то очень важное.       Она обнимала их в ответ, не чувствуя, что обнимает лишь оболочки, и радовалась, что уходит без вражды. Наивное сердце твердило ей: «Они просто поняли». Оно отказывалось замечать, что их прощальные улыбки были такими же холодными, как серебряные змеи на дверях дома в котором она оказалась.       — Гермиона?       Это Рон! Она обернулась, выдыхая с облегчением, сглатывая ком в горле.

***

      Рон и Гермиона были моей единственной опорой, моими друзьями в этом безумном мире на протяжении долгих лет. Мы делили одну участь, одну боль и одну судьбу. Наверное, если бы они узнали, насколько безрассудно, почти самоубийственно, я бросился на помощь жителям города, которых даже не знал, они бы отругали меня.       Но страх за собственную жизнь давно стал для меня чем-то обыденным, почти родным. Я привык к мысли, что я — лишь временный гость в этом мире. Очередная тень, о которой никто не станет долго горевать, если она окончательно растворится во тьме.       Мои родители превратились в тихие голоса в моей голове и вспышку зеленого света в кошмарах. От родственников остались лишь жалкие, полные ненависти маглы, чей дом никогда не был мне родным. А друзья… Я никогда не смел верить, что они останутся со мной навсегда. Ежедневно я видел в зеркале не героя, а ходячую катастрофу. По моей вине они раз за разом оказывались на краю пропасти, втянутые в приключения, которые пахли смертью. Им было бы лучше без меня — без этого шрама, без этой вечной мишени на лбу. Я искренне верил в это, хотя признаться в подобном даже самому себе не смел.       Поэтому, когда я пришел в себя, каждое движение отозвалось в теле звоном разбитого стекла. Боль была такой плотной, что ее, казалось, можно было потрогать руками. Но сильнее боли меня поразила яростная, переходящая в крик ругань, доносившаяся из-за закрытой двери.       — …совсем лишилась рассудка?! — Голос буквально сочился ядом и дрожал от едва сдерживаемого бешенства. — Ты хоть на секунду задумалась, что бы мы делали, если бы он сдох там?!       — Он справился! — огрызнулась женщина, и в ее голосе звенел металл. — Если бы не он, тролли разнесли бы полгорода! Жертв было бы в десятки раз больше, и ты это знаешь!       — Он — ребенок! — Дверь содрогнулась от удара, будто по ней треснули кулаком. — Ты хоть понимаешь, идиотка, что бы началось, если бы в этом окровавленном мешке с костями кто-то узнал Гарри Поттера?! Мы бы не просто пошли под суд — мы бы уже гнили в Азкабане, выплевывая легкие от холода дементоров!       — Да неужели? Я прекрасно это осознаю! Но ситуация вышла из-под контроля, горн прозвучал три раза! Ты думаешь, я могла бы его удержать? Запереть под замок?! Да он бы разнес мой дом к чертям, прошиб бы все охранные заклинания своей стихийной магией и, всё равно, оказался бы там! Скажи спасибо, что он жив…       — Спасибо?! — Собеседник сорвался на визг, полный ледяной ярости. — Спасибо тебе, Кассандра, за то, что ты едва не угробила Мальчика-Который-Выжил?! Ты взрослая ведьма, а ведешь себя как безумная, полагаясь на удачу четырнадцатилетнего мальчишки! Тебе должно быть не просто стыдно — тебе должно быть страшно за то, что ты натворила!       — Не смей разговаривать со мной в таком тоне Эван Розье, я тебе не девчонка-первокурсница! Я сделала то, что должна была, чтобы защитить этот город и, если ради этого мне пришлось воспользоваться этим мальчишкой, то так тому и быть! Мерлин свидетель, будь ситуация не так критична, то я бы… — женщина замолчала, будто переводя дыхание. — Впрочем, неважно. Удивительно, как часто в последнее время происходит нападение. Последнее было в том месяце…. Мы не успели оправится. И ты это знаешь. Наших сил не хватает. При таком раскладе придется вызывать мракоборцев.       Удивительно, как часто жизнь преподносит мне сюрпризы разной степени. Мой усталый мозг зацепился за «Розье». Я не мог вспомнить где слышать эту фамилию, сколько бы не напрягал память. Все тело пульсировало тупой, изнуряющей болью; казалось, каждая косточка превратилась в осколок стекла. Я не смел даже пошевелиться, опасаясь, что просто рассыплюсь на части. Вскоре сознание начало медленно соскальзывать в липкую дремоту. Сквозь пелену забытья я почувствовал, как чьи-то осторожные пальцы наносят на мои руки теплую, пахнущую горькими травами мазь. Кто-то укрыл меня одеялом, заботливо, почти по-родительски подтыкая его по бокам, создавая иллюзию безопасности.       Снова беспомощный.       Снова запертый в собственном теле, не способный даже поднять руку.       Снова этот проклятый инстинкт — нестись сломя голову навстречу смерти, едва завидев чужую беду.       Идиот.       Внутри росла глухая ярость на самого себя. Пора прекращать кидаться на амбразуру, изображая из себя щит для мира, который меня об этом не просил. У меня ведь столько дел…       Каких?       Поиски семейных следов в истории? Учеба? Или победа над Волан-де-Мортом? Кажется, я не преуспел ни в чем. Ни в первом, ни во втором, ни, тем более, в третьем. До сих пор у меня лишь жалкие клочки знаний про свою семью, про учебу говорить вообще стыдно, а против Темного Лорда у меня нет ни сил, ни знаний, ни — самое страшное — даже желания сражаться. Я просто хотел бы перестать быть его целью.       Перестать быть «Мальчиком-Который-Выжил»       Балки около потолка… я что лежу на полу? Высокие башни… Хогвартс. Каменные стены, пропитанные древним холодом, но, почему-то, такие родные. Пустые коридоры, где эхо шагов кажется шепотом призраков. Дом… Пироги миссис Уизли… сладкий запах патоки и корицы, он всё еще на кончике языка. Или это просто фантазия голодного желудка? Кушать хочется… Макгонагалл… она бы поджала губы, сейчас, наверное, будет ругаться, снимет баллы с Гриффиндора…       Это пыль так красиво летает в воздухе? Откуда здесь взялась пыль? Где это я? В чулане? Почему во рту вкус железа? Ах, да… подзатыльник. Дядя Вернон. Его лицо — багровое пятно, заслоняющее свет. Он снова меня ударил? Снова… Я снова в этом доме? Как я попал сюда? Тяжелые шаги наверху — это не великаны и не тролли, это просто дядя идет за добавкой бренди. Голова раскалывается. Если я взмахну палочкой, боль исчезнет? Но палочки нет. Очков тоже….

***

      Когда я окончательно пришел в себя, туман в голове рассеялся. Спутанные мысли и тот странный, болезненный разговор стерлись, оставив после себя лишь легкий звон в ушах. Как только ноги перестали дрожать, и я смог твердо стоять, пальцы привычно сжали палочку. Облегченный выдох сорвался с губ — она была на месте, теплая и живая.       Я решительно направился к окраине, туда, где еще недавно бушевали тролли.       Деревня жила своей тихой, надломленной жизнью. Огромные валуны, вывороченные с корнем деревья и обломки кровель напоминали о недавнем ужасе, но люди не плакали. Они методично, почти торжественно отстраивали свои дома заново. Слышался стук топоров, скрип телег и приглушенные голоса. Мимо меня, звеня смехом, пробежали дети, играя в догонялки между грудами битого кирпича. Сердце сжалось: их непосредственность на фоне руин казалась чем-то запредельно хрупким, словно первый подснежник на пепелище.       Я подошел к одному из плотников и молча кивнул на тяжелую доску.       — Почему никто не пользуется магией? — спросил я негромко, перехватывая край шершавого дерева. — Одним взмахом можно было бы поднять эти стены за полчаса.       Старик-строитель остановился, вытер пот со лба и посмотрел на меня мудрыми, немного усталыми глазами.       — Потому что чары не держатся вечно, сынок. Магия — она как эхо: красиво звучит, но затихает. А то, что сложено руками, полито потом и скреплено гвоздем, останется здесь и после нас.       Я кивнул. Весь день я помогал. Таскал тяжелые сосновые доски, от которых на ладонях оставалась липкая смола, забивал гвозди, чувствуя приятную тяжесть молотка, держал лестницы для кровельщиков. Мышцы приятно ныли, и в этой физической боли было какое-то странное исцеление.       Здесь я был просто «Гарри». Никакой фамилии, никакой молнии на лбу, прикрытой челкой, никакой чужой славы, которая всегда тянулась за мной, как тяжелый шлейф. Просто парень в испачканной рубашке, который помогает соседям.       Когда сумерки начали мягко окутывать городскую площадь, меня, наконец, отправили домой. Я шел медленно, вдыхая густой, напоенный ароматами трав летний воздух, и вслушивался в ласковый шорох листвы над головой. В теле всё еще жила тупая, тянущая боль от едва сросшихся костей, но на душе было непривычно легко. Казалось, вместе с потом и пылью этого дня я смыл с себя невидимое давящее бремя «Мальчика-Который-Выжил».       Идя мимо восстанавливаемых домов я невольно задумался о своем поступке. Стоило ли мне, едва стоя на ногах, бросаться на защиту этих людей? Ведь никто не подошел ко мне с благодарностью. Никто не пожал руку. Во всей этой суматохе, среди запаха свежих опилок и грохота камней, меня почти не заметили.       И это было… странно. Почти больно, но в то же время целительно.       Мир привык, что Мальчик-Который-Выжил — это герой, обязанный спасать. Он — символ, легенда, страница в учебнике истории. Он принадлежит всем, кроме самого себя.       А Гарри Поттер?       Кто он такой на самом деле, когда гаснут огни и затихают голоса людей?       Просто мальчик, который любит запах согретой солнцем земли. Мальчик, чьи ладони теперь покрыты мозолями от обычного молотка, а не от волшебной палочки. Мальчик, который может просто идти по улице, и никто не обернется ему вслед, не станет искать глазами знаменитый шрам.       Может быть, настоящая жизнь начинается именно тогда, когда ты перестаешь быть «избранным» и становишься просто человеком. Человеком, который делает добро не потому что так предсказано пророчеством, а потому что сам желает этого. В этот вечер я не чувствовал себя победителем. Я чувствовал себя живым. И, пожалуй, это было самое сложное и самое прекрасное открытие в моей жизни.

***

      Альбус Дамблдор не смотрел на горизонт — он всматривался в него, словно пытаясь разглядеть трещину в самом мироздании. В груди заворочалось что-то холодное и склизкое. Это не было знакомым предчувствием беды. Это был животный, почти забытый, страх человека, который внезапно осознал: враг уже в комнате, просто он еще не издал ни звука.       Всё было слишком правильно.       Министерство утопало в скучных бумажных делах. Хогвартс замер в предвкушении учебного года, но его древние камни внезапно стали ледяными на ощупь, словно из замка разом выкачали всё тепло. Шпионы молчали. Северус прислал пустой отчет. Том, якобы, грезил Азкабаном… Но Альбус чувствовал: это всё — декорации. Картонный фасад, за которым кто-то невидимый и бесконечно чужой перерезает нити, на которых держался его мир.       Дамблдор опустил взгляд на свои руки. Его длинные пальцы, привыкшие управлять судьбами магов, мелко дрожали. От холода? Или это нервное?       Внезапно один из серебряных приборов на столе издал звук. Альбус вздрогнул от неожиданности. Воздух в кабинете потяжелел. В этот миг стало ясно — произошло не «событие». Произошла катастрофа, масштаба который он не мог даже представить.       Дамблдор потянулся к своей палочке, но дерево ощущалось в руке мертвой бесполезной щепкой. Величайший волшебник столетия стоял в центре своего кабинета, а вокруг него смыкалась абсолютная, звенящая пустота. Тишина была такой громкой, что в ней слышалось, как где-то далеко, за пределами человеческого понимания, захлопнулась последняя дверь.

***

      Мужчина горько усмехнулся и провел окровавленной ладонью по кованым, похожим на переплетение живых ветвей, воротам. Даже сейчас, сквозь пелену усталости и боль, он видел: это место было прекрасно. Одинокое поместье, затерянное в самом сердце Туманной Долины, — его личный архитектурный шедевр. Он воздвиг его сам, камень за камнем, вплетая в фундамент не только известняк, но и собственную волю.       С мелодичным, едва слышным скрипом калитка отворилась, приглашая хозяина войти. Стоило ему переступить порог, и он кожей ощутил, как древние защитные чары, подобно невидимому шелку, мягко обволакивают его плечи и, с едва уловимым гулом, смыкаются за спиной. Мир снаружи перестал существовать.       Здесь царила абсолютная, почти священная тишина. Лишь где-то в глубине сада робко пробовал голос соловей, да сонный шелест листвы вторил его дыханию. Воздух в долине был густым, напоенным ароматом влажного мха и ночных цветов, которые распускались только для него.       Он дома. Спустя бесконечную череду лет.       Мужчина прислонился затылком к прохладному металлу ворот и закрыл глаза. Кровь на руке уже начала подсыхать, стягивая кожу, но это не беспокоило его. На губах заиграла слабая, почти детская улыбка. В этом уединении не было горечи изгнания — лишь глубокая, звенящая радость обретения себя.       Медленно, смакуя каждый шаг, он двинулся по заросшей тропинке к крыльцу. Окна поместья тускло поблескивали в лунном свете, словно глаза старого друга, который долго ждал и, наконец, дождался. Впереди были долгая ночь, тишина и покой, которых не купишь ни за какое золото мира. Он знал: завтра раны затянутся, а туман надежно спрячет его следы от всех, кто посмеет их искать.              Ещё слишком рано.