Карамельный Прометей

На родине, в Херате, таких, как он, поэтично называли "детьми войны". По-простому - выблядками, не чураясь поднимать и руку, и ногу, и палку - что поднимется быстрее и ударит сильнее. Хвала Всевышнему, его самого так в лицо называть никто не решился, а то родной аул сгорел бы на десяток лет раньше и не от шальной ракеты. Было бы не так обидно, и, может быть, кто-то и выжил бы. Хоть кто-то. Кроме него. Вне семьи его называли Аждархи - то ли в честь демонического отца, то ли по собственной, огненной и всепожирающей природе. Слишком рано, хоть и довольно слабо, проявились силы, сначала - хаотичными вспышками пирокинеза, которых только и хватало, чтобы испугать, да самому убежать подальше. Когда же совпадений стало слишком много, люди поняли - мальчишку мать зачала не от сгинувшего на войне отца, не от залётного чужака, а не иначе как от злого духа. Ну, что сказать, его родной аул был захудалой деревушкой, затерянной между пустошью и вечной, как горы вокруг, войной. Поэтому и бежали все, особенно молодые. Кто поумнее - в город на учёбу и навсегда, сильнее - в отряды, чтобы грабить такие же затерянные клочки жизни, только другие... Он, не смотря на силу, на пламя, гневом поджигающее вены, воевать не хотел. Спасибо, за всё детство насмотрелся на кровь, наслушался автоматной очереди в ночи и предсмертного вопля - Всевышний дай, чтобы он был шакалий, а не человечий, нанюхался, до одури, до жгущей язык кислотой желчи выпотрошенных тел, брошенных на границе аула, во славу Бога, который никогда таких жертв не требовал и не желал. Как оказалось, с дуру подожённые, они пахли ещё гаже, чем подтухшие, и его всё же стошнило. В общем, мозгами он тоже никогда не отличался. Скорее упрямством, как у мула. Да и некуда ему было бежать, не оставлять же мать и бабушку? А потом... Потом оказалось не от кого. Только гул, переходящий в свист, вспышки и жар, от которого кости были готовы расплавиться и... И - тишина. Никогда такой тишины не было - всепоглощающей, ужасающей, мёртвой. Пустошь, хоть и скудная, песчаная - но жила, издавала звуки, она пела: воем шакалов, блеяньем овец, редкими песнями, из века в век бережно передаваевыми из уст в уста... И сажа. Жирная, чёрная, застилающая глаза и небо, падающая на землю и язык горькими хлопьями. По ним начался его путь. В тишине.

***

Всё же, не зря его так прозвали - до самого Герата его никто не тронул: ни зверь, ни птица, ни человек, ни пуля. А в столице каким-то чудом удалось пристроиться грузчиком в аэропорту, где разжился и деньгами, и даже подучил язык - английский, конечно. А потом он опять услышал о войне. Поэтому, решил отправиться туда, где она точно не достанет - в Америку. Американцы, выучившись войне на перегрызании глоток друг-другу, последние лет сто воевали где угодно, но только не у себя. Да и такие, как он, "одержимые", там были в почёте. Он даже план придумал! Дурной, конечно, но сработало же! Рейс - выбрал, скудные пожитки внутрь - закинул. А сам - забрался в турбину. Как он не сгорел за несколько часов жара, какой, наверное, только в сердце Солнца и этой шайтан-машине возможен, - сам не понимает. Помнит лишь, как вывалился под испуганные крики, потеряв сознание ещё до того, как разбил нос о взлётную полосу. Ему снова повезло - нарвался не на САБ, а на контрабандистов, которые его с собой и утащили. Потом допросили, узнали о силе и предложили - либо нож в печень, либо деловое сотрудничество. Подыхать от ножа после всего случившегося было особенно обидно, так что, он согласился, тут же обеспечив себя работой. А после обеда на первые заработанные деньги он получил и новое имя - Фламбе.

***

В Городе Ангелов, под рукой Дяди Сэма и его своры ручных суперов, Фламбе живётся привольно: если есть герои, то всегда есть и те, кто им противостоит. И за это даже неплохо платят! Нет, воевать Фламбе не любил. Но вот драться! О... Кулаки у него с детства никогда не заживали целиком - взрослые да, боялись, но не дети. Не такие же "дети войны", что и он, столь же дикие, озлобленные, голодные до касаний - хотя бы кулаков, ударов, раз ласки недостойны. Фламбе сгорает дотла, отдавая бою всего себя, до последней искры, отвлекая внимание от подельников. И где-то между делом, вскользь, приходит понимание - жар, что все считали проклятьем, может быть приятным. Может разгораться от одного блеска в чужих глазах, рук на плечах, тела в объятьях... Что что-то может быть ближе, чем бой. Что не обязательно сгорать одному. Одновременно с этим он узнаёт про Мехамена и... задумывается всерьёз, чуть ли не впервые в жизни, а как это - быть им? Благословенным, а не проклятым, восхваляемым героем, а не парией, несущим бремя долга, а не пепел за собой? Фламбе задумался... и тут же фыркнул, тряся головой. Нее, пусть лучше о подобном думает Мехамен - у него, судя по механической хреновине, и денег, и времени, чтобы подобной ебатнёй заниматься - дохуя. Но, как говорят американцы - помяни чёрта. С Мехаменом он встречается до обидного быстро. И больно: пламя бессильно, даже как-то нехотя пляшет по металлу, внутри всё гудит от тоски и кулаки рисуют по броне бурые росчерки - хах, кто же знал, что даже из обрубков может столько вылиться? И в какой-то момент, от боли, перехватывающего горло дыма, мир замирает - оранжево-чёрный, мучительно знакомый, схожий, с тем, что остался в тысячах километрах и годах позади, оглущающий своей невозможной тишиной. Фламбе чувствует - пламени так много, так близко, что если он загорится ещё раз - больше не погаснет, сгорит, и пепла не оставив. Тишина обнимает, давит угольной чернотой со всех сторон. Единственное светлое, блекло-сизое, как зимнее небо, пятно - Мехамен, медленно тянущий к нему руку, подходя всё ближе и ближе, почему-то - без клинка и даже без щита. Фламбе хочется крикнуть - придурок, кто оставляет себя без защиты, но тишина вгрызается в череп, стискивает глотку дымным щупом - и слову не пробиться. Зато чужие его достигают. Голос механически, забитый дымом, но - совершенно спокойный. - Вот так, тише, тише... Так успокаивают бешенных псов и маленьких детей, и Фламбе дрожит, повисая в воздухе, когда видит протянутую к себе руку, но дергается с места - он почти жаждет, чтобы длань его схватила, стиснула, сломала рёбра вместе беснующейся где-то за грудиной безумной, болезненной надеждой, но... Механическая рука просто прижимает его к нагретому корпусу, и Фламбе не просто слышит - чувствует звучащий под металлом облегчённый выдох и тихое, бережное. - Вот так, успокойся... всё будет хорошо. И Фламбе... верит. Верит, потому что тишина ушла. Хах... значит, вот она какая - настоящая сила героя? Теперь понятно, почему Мехамена так хвалят... Он закрывает глаза. Пламя во всём здании вспыхивает на секунду ярче и тут же гаснет.

***

Приставленный к нему адвокат излишне бодрым тоном сообщает, что благодаря показаниям Мехамена его обвиняют всего лишь в поджоге и вандализме, а не в терроризме как собирались изначально, а значит, смертная казнь ему не грозит - пусть даже губернатор и объявил на неё мораторий, но... Он на неё не нагрешил, ясно? Блядь, он, конечно, бывает мудаком, но не до такой же степени! Ладонь стискивается в кулак об одной мысли о нём. Фламбе скашивает взгляд - он чувствует, как ногти царапают кожу, как напрягаются мышцы, но видит лишь аккуратный бинт - врачи ещё нахваливали лазерное лезвие, разрез - тончайший, пришить обрубки, каким-то чудом не сгоревшие в пожарище сразу, найденные и переданные медикам Мехаменом, не составило труда. И...ладно, пусть всё это и очередное геройское снобство, но, так и быть, Фламбе не будет потом убивать Мехамена. Так, хорошенько изобьёт и покалечит. Чуть-чуть. Но не вышло. Была тюрьма, потом удо, попытка жить как обычный человек (судя по тому, что он снова, уже сам, чуть не оттяпал пальцы и едва не спалил со злости на клиента всё мясо - неудачная), снова скатывание вниз, очередная поимка и предложение замены тюремного срока на супергеройскую службу. Фламбе согласился. Скорее, из стремления увидеть выражение лица Мехамена, когда тот узнает, что пойманный им преступник - теперь тоже герой, чем из нежелания быть в тюрьме. Там, конечно, тоже не сахар, но даже под блокираторами и с наручниками, если не боишься стёсывать кулаки и не тряпка, жить можно. Но скучно. Там слишком скучно, чтобы тратить на это время! И вот, когда он уже начал привыкать, постепенно поднимаясь из лузеров к вершинам рейтинга, снова облом. Мехамена победили. И это был не он.

***

Пожар был такой силы, что большую часть патрулей, что пожарных, что суперов, согнали лишь для того, чтобы оцепить квартал и не дать огню распространиться. Фламбе почувствовал его загодя, ещё до вызова - тишина обожгла нервы торжествующим хохотом, и лишь секунду спустя в ночном небе возникла вспышка и лишь затем - рёв. Повезло ещё, что взрыв произошёл не в жилом районе - горел мебельный склад, где из людей был лишь сторож, который как раз совершал обход снаружи, и тут же вызвал подмогу. Фламбе закрыл глаза - даже ему было трудно усмирить стихию, он прикладывал все силы, чтобы побороть её, а не быть поглощённым самим, но... Что-то задевало... Что-то... было не так. Пламя звало, гудело, пело, увлекая его в самое сердце под хрупкие, выжженные изнутри своды. И Фламбе послушался, залетел внутрь и замер - в середине, где заметно прохладнее, в неровном округе сажи от мгновенно сгоревших вещей и противопожарной пены, бережно оберегаемый пламенем, лежал Мехамен - огромной, покоцанной и неподвижной грудой. - О, чёрт, нет-нет-нет... Мехамен не мог умереть! Блядь, он не имел права умирать, Фламбе ему ещё не отомстил! Металл под пальцами был тёплым - для другого - горячим до волдырей, но меньше, куда меньше, чем мог быть по температуре и это внушало надежду. Не теряя времени на поиск кнопок и стыков, Фламбе просунул руки в оплавленные щели, поддел, и просто оторвал нагрудный щиток, откидывая его в сторону, тут же заглядывая в сердце Мехамена. Обугленное, но исходящее холодным паром(видимо, системы охлаждения очень мощные - Фламбе чувствует этот холод не только над, но и под кожей) искрящееся механическое нутро хранило себе не жемчужину, но тоже сокровище, - мужчину в идиотском шлеме и чёрно-белом костюме, похожего на спящую ласточку, по виду - почти целого, разве что без сознания. Фламбе аккуратно прижал пальцы к сосуду на шее и только почувствовав под пальцами пульс, вспомнил, что даже ему надо дышать. Ещё раз оглядел тело, не заметил повреждений, и осторожно потянул его наружу. Вытащил, схватил поудобнее, бормоча: - Будешь должен, придурок. О, Фламбе с него ещё стребует своё, вот увидите! Только бы этот дохляк не подох по пути в больницу...

***

- Фламбе?! Какого хуя ты здесь забыл?! От рыка, прозвучавшего над ухом, Фламбе дёрнулся, просыпаясь и падая вместе с хлипким пластиковым стулом - нарочно попросил самый неудобный, чтобы точно не заснуть. Впрочем, учитывая, что он умудрился и в турбине дремать... номер был дохлым изначально. Копчик прострелило, мельком, но обидно, так, что Фламбе даже не знал, за что хвататься сразу - за оглушённое ухо или отбитый зад. - Не ори, Чейз. - Фламбе дёрнул головой, пытаясь выгнать отголоски крика из черепа. - Ночь, люди, как бы, спят по ночам, особенно в больнице. Он и сам пытался, только... Навещать Мехамена в больнице стало его дурной привычкой. Кто-то курит, кто-то балуется дурью, а Фламбе, блять, не нашёл занятия увлекательнее, чем коротать вечера в стерильном коридоре отделения коматозников. Ну, есть ещё спортзал в центре где можно тренироваться, пока не вырубишься от усталости, но когда он чуть не застал в нём Сонара, соблазнявшего Куп... Не, нахуй, он не вуайерист. Тем более, что медперсонал к нему уже привык и не пытается выгнать. Да и поспать здесь действительно получается - только здесь, вблизи людей, приборов, едва слышного пульса Мехамена, упрямо пробивающегося сквозь стену, нет места тишине. Пока Фламбе пытается перестать зевать, Чейз, кажется, что-то понимает и хмыкает. - Погоди, так этот придурок в трико ты? - его уголки губ приподнимаются, и Фламбе уже готовится к подколам, когда тот становится серьёзнее, спрашивая: - Что тебе нужно от Мехамена? Хэй, а откуда Чейз знает, что он тут из-за него? Фламбе, вообще-то, месяц понадобился, чтобы отыскать нужную палату, ибо, конечно же, никто подписывать её "Мехамен" не стал, для безопасности геройского коматозника, естественно. Фламбе тряхнул головой, заново устраиваясь на стуле. - Чтобы этот засранец перестал косплеить Спящую Красавицу. А ещё поскорее вернулся к службе и Фламбе мог биться с ним в полную силу без риска отправить того на больничную койку. Чейз недоумённо моргает, а затем, гнида старческая, расплывается в такой лыбе, что у Фламбе по кулакам искры бегают. - Хах! Так ты, получается, фанат Мехамена?! И ещё хихикает так, мерзонько. Фламбе подскакивает, снова опрокидывая стул, и тычет в тщедушную грудь пальцем. - Не неси херню, Чейз! Единственная причина, по которой я хочу, чтобы этот ублюдок не сдох, это самолично набить его рожу! У меня к нему охренеть какой списочек предъяв, он не имеет права умирать, пока я за каждую не поджарю его зад! Фанат! Додумался тоже! Он продолжает возмущаться, фыркает, нарочно таща за собой стул как можно громче. Фанат! Он - фанат Мехамена, пф! Да он от одной мысли о подобной нелепости вспыхнуть готов! По крайней мере, лицо - уже горит!

***

Малевола тратит три огнетушителя, чтобы хоть немного успокоить, и, судя по её взгляду, если бы это не сработало, последний она попросту сломала бы об его голову. К счастью, в наушнике так невовремя рявкает очередной диспетчер-однодневка (Фламбе даже на него не ставил - и так ясно, что отдел кадров направил их к Я-команде исключительно для того, чтобы заставить того написать заявление по собственному) и он летит на очередное задание. Что за грёбанный нахуй это был?! Мехамен уходит в отставку, серьёзно?! И как, блядь, ему мстить, если некому окажется?! Итог закономерен: диспетчер сбежал ещё до конца смены, и его вопли, по громкости, чуть ли не превышали крики последнего подожённого им бандита. Фламбе опускает дрожащие руки, поворачивается к Куп и Громиле, которых направили с ним, чтобы он не спалил весь город, перенимает от последнего очки (после особенно ярких вспышек его глаза некоторое время слишком чувствительны к свету) и произносит очевидное: - Мне нужно выпить. Куп хмыкает, указуя куда-то на восток. - Крипто-Нит в двух кварталах отсюда. - Серьёзно? - Фламбе фыркает. - Владелец обещал выбить из меня дерьмо и судебный запрет на приближение, если я снова буду буянить. Куп щурится, и Фламбе чувствует, как тени вокруг неё подплясывают, дразня его пламя. Есть у кинетиков такая хрень, как она обосновывается научно Фламбе не помнит, но для себя вывел кратко: владея частью, чужую часть тоже можно ощутить. - А что, ты собираешься буянить? Фламбе морщится - его Пламя, очевидно, сильнее её Тени, но она - к нему прозорливее, заметила, что он - еле тлеет. Как после любого сильного пожара остаётся лишь пустошь, так и он, после заявления Мехамена - выдохся. Да пошёл этот ублюдок нахуй! Ещё настроение себе из-за него портить! - Только если будет серьёзный повод. - честно говорит он, и Громила чуть в стороне облегчённо выдыхает. Бедняга. Он не знал, что повод найдётся в баре. Никто не знал.

***

Спящая ласточка нравится ему больше бодрствующей, а писк кардиостимулятора - приятнее чужого смеха. Коматозным Мехамен был... терпим. Ну, или Фламбе привык к нему, невидимому, молчаливому, за стеной палаты, защищающей их обоих от глупостей. Выздоровевший Мехамен - бесит одним своим видом. Ссутуленными плечами, такой неправильной ленностью движений - чтобы так виртуозно управлять, по сути, огромным куском металла, нужно иметь очень быструю реакцию. Фламбе знает, он практику полётов только с пятого раза сдал. В его голосе парадоксально больше неживых, механических нот и весь он... какой-то неправильный, неуместный в самой ситуации и баре. Как прикуренная сигарета в руках ребёнка или прогорлкая чернота в свежей карамели. А ещё эта грёбанная гнида то ли маразматик, то ли редкостный лицемер. Хэй, как можно забыть человека, которому отрезал пальцы?! Это что, с тобой каждый день происходит, а?! Фламбе невыносимо видеть его спину - неправильно, непривычно узкую, одной его ладони хватит, чтобы накрыть половину, с острым, пробивающимся даже сквозь костюм, кроем лопаток, с ссутуленными, от вечного бремени плечами... Странное ощущение, забытые за десятками лет, но так и не вытравленное из нутра, тянется по краешку сознания, неузнанное, пока не накрывает липким кружевом. Фламбе холодно. Впервые за очень, очень долгое время. Холод и тишина стискивают его клещами, пока тело само продолжает трещать бессмысленную, злобную чушь. Честно, после всей той херни, что он нёс, стакан в лицо полетел заслуженно и даже ожидаемо. А вот что дальше произошло он точно не ожидал. Тишину в клочья разорвал собственный вопль - лицо ожгло, закололо жаром, заполняя глаза слезами. И пламя, верное пламя, от которого он был живой искрой - почему-то в этот раз не спасло, не забрало боль, а только её усилило. Кажется, сознание от ужаса он потерял раньше, чем получил по башке.

***

Ещё одной причиной, почему его не придушили в младенчестве, была Мата Хадиджа. Мата была самой старой в ауле, самой уважаемой, самой мудрой, а потому, небо и жизнь ей послало самую трудную. Сама седьмая дочь, единственная живая, да шестерых воспитала до зрелости, жаль, выжила лишь одна, младшая дочь, и та, принесла в дом не внука, а демона. Но мата была мудра, единственная, кто не ставила ему это в вину - лишь в волю Всевышнего. Она говорила, что даже если он не человек, то ему не обязательно быть демоном, как бы его не называли - даже джинны, созданные из небесного огня, сами решают, быть ли им злыми или добрыми, верить в Творца или нет. Она учила его, слушать, вникать в собственную суть, словно сама горела изнутри. Иногда, смотря в её поблекшие до сизости глаза, он видел это пламя, вытащенное ей из Джаханнама заживо, гудящее в его жилах каждый раз, когда гнев застилал разум. И сегодня... он вновь ослеп. Ненадолго, но так остро, так ярко, что на всю жизнь запомнить можно. Фламбе трёт остатки бровей, щурится, чтобы чёрные крошки не попали в глаза, затем смотрит в зеркало и выдыхает. Ни кожа, ни ресницы, ни тем более глаза - не пострадали. Даже прядка, вымокшая первой - абсолютно цела, и только брови... Брови, которые, судя по оставшимся островкам, отрастут за пару недель - выжгло. Обидно, больно, заметно, но - совершенно безвредно. В укор, но не в наказание. Фламбе вглядывается в радужку - даже узор волнистый, напоминает языки пламени, тянет, искренне, как ребёнок, не понимая: - За что? Пальцы крепче стискивают раковину, когда пламя сильнее омывает жаром грудину изнутри, вытаскивая из глубины памяти цепочку образов, связанных с Мехаменом и Фламбе отводит взгляд в сторону, поджимая губы. Ну да, если посмотреть так, не вспоминая о том, что он повздорил с Мехаменом, то повёл себя как последний козлина: полез со своими силами на человека, почти четыре месяца пролежавшего в коме и только выползшего из больницы, упрекая его в том, что тот не хочет гробить себя на благо окружающих снова. Хуета полная, особенно учитывая, чем он занимался раньше и где работает сейчас, но... Это же Мехамен! Он... он не мог так поступить! По раковине, кривыми ветвями анчара, ползут трещины. Фламбе скулит сквозь зубы, а затем хрипит, открывая рот, изнутри задыхаясь от ядовитого чада. Он не понимает. Он всё ещё не понимает, но чувствует одно точно - Пламя не желает Мехамену смерти. Блядство. Придётся думать, как отомстить и при этом не сгореть самому изнутри.