Карамельный Прометей

- Бей? - Да, Лучик? - Фламбе отзывается мгновенно, со всей доступной его голосу ласковостью, нежностью, заботой, хоть и взгляда от тщательно расчёсываемых им волос не поднимает, продолжая бережно проводить вишнёвым гребнем по прядям, светлеющим на глазах. Впрочем, ему и глаз не надо, чтобы знать, чтобы ощущать, как та крепче стискивает подушку, слепо смотря на стену где свет от проектора рисует буйство казней египетских. Недвижимая потому что ещё не поняла, что от расстояния это мало зависит, только от силы. В спальне пахнет оливковым бургером, вишнёвым пирогом, уже подтаявшим мороженым-супермен и жаренными с чесноком креветками - обезумевший от криков марид попросту насквозь пробил щупальцами-сосульками его морозилку. Благо, в ней оставалось не так много - Фламбе основательно готовился к пиршеству только для Элис. Ну конечно, как он он мог, после всего произошедшего, оставить её голодной? Это просто недопустимо. Друг он ей или нет? Конечно, друг, и очень хороший! Он даже знает, он чувствует, какой вопрос готов сорваться с её губ. - Ты всегда чувствуешь так... - Ярко? Остро? Всепоглощающе? - смеётся Фламбе одним лишь голосом. Хлопок наволочки хрустит, и тонкий, переливчатый звон, на миг становится ещё легче, почти колким. Свет, мельчайшими хрустальными осколками рассеянный по воздуху, лелеемый Пламенем в мягких невидимых волнах, в неё ещё слишком хрупок, чтобы сдерживаться. - Так много! - срывается она, и голос её вибрирует в воздухе, растраиваясь, совсем как тогда, когда она вместе с его копиями упала на колени, захлёбываясь криком. Захлёбываясь миром. - В твои мечты, в твой сон, Пока ты не сломлён. Фламбе прижимает её к себе, баюкает, гасит подступающую вспышку прикосновением губ к макушке. Элис - только из горнила, из сердца Атлантиды, иранская бирюза и розовая шпинель, абсолютный протон в лабиринте кристаллической решётки. Выточенная самым ярким Светом, а потому - с до одури острыми, чуткими кромками. Слишком яркая сама по себе, чтобы это её не ослепило. Но он, но Пламя - рядом, и они плавят, сглаживают углы, дробят грани на десятки новых, заключая частицу Света внутри, усиливая мерцание, смягчая резкость восприятия. Его Лучик - настоящий алмаз, но пришёл черед ей стать бриллиантом. - Это ненадолго. - успокаивает он её. - Небольшой откат, меньше чем за сутки пройдёт. Просто щелчок по носу, как напоминание о том, что хоть твои границы расширились, не обязательно проверять их сразу. ... особенно тем, что с размаху врезаться в чужие. Точнее, это даже откатом не назвать, потому что Фламбе действительно готовился к ритуалу. И с ним всё прошло великолепно, а вот с новыми силами Призмы.. Она просто не могла знать, насколько глубокими станут её подобия. Он слышит, как Свет пригасает, когда её веки согласно опускаются, но затем вспыхивает ярче, требовательным золотом: - Бей. Это не ответ. И Фламбе улыбается, просто и немного горько выдыхая. - Да. Призма поворачивается тут же, и он видит очередное изменение в ней - Свет на всю вечность теперь поселился в её глазах, превращая зрачки в крохотные белоснежные жемчужины. Интересная деталь, но под тем же визором спрятать будет легко, это не станет проблемой. - Серьёзно?! - беспокойство бьёт кислотно-зелёным ультразвуком по костям, по предплечьям в основном, в которые она, не замечая, вцепляется. - Да так же с ума сойти можно! - Я привык. - пожимает беспечно плечами Фламбе, продолжая улыбаться. - Я родился с Пламенем. И ещё один, не самый очевидный дар, был с ним всегда. Теперь-то Фламбе знает, что его рождение в глуши было благословлением, а не проклятьем, единственным возможным способом сохранить себя, когда слышишь весь мир. Когда слышишь голос Ветра, зовущего с собой, в полёт, песнь Волны, шёпот тысячи песчинок, слагающихся в тяжкий вздох Земли... И Пламя, конечно же, Пламя. Оно гудело в проводах и приборах своим детищем и пращуром Молнией, выдыхало жар сквозь асфальт, прорываясь лавовыми недрами из самого сердца недр, надсадно ревело смогом от кипящей драконьей крови стальных карет. Оно дарило жизнь взором первой из звёзд, озарившей этот мир. И потому - горело в каждом из сердец в нём рождённых. - Это... не настолько мощно, как тебе кажется. - он смеётся, пытаясь смягчить жалость, грозящую молочным перламутром пролиться из её глаз. - Просто для тебя всё ярче из-за новизны и из-за того, что это не совсем характерно для тебя. Светить, но не гореть. Сверкать, но не сгорать. - Да не важно, характерно или нет! - Элис приподнимается. - Это всё равно... - Больно? - Фламбе словно в изумлении приподнял брови, добавляя в голос мёда. - Лучик, но разве тебе больно сейчас? Губы задрожали, взгляд заметался, и Свет возмущённо затрещал, но гул Пламени, по праву здесь царившего, загасил собрата и тревогу. Всё произошло слишком быстро. Будь у него хотя бы пара мгновений - и всё обошлось, но... Элис поймала его отражение, когда его душа ещё была путём, то есть, распахнута настежь. В том числе, та часть, что пахла смогом и смолой, была выстелена золой и пеплом, что не грела, а обжигала, не горела, а слепила, что громче всех смеялась, рыдала и кричала. Та, которой дали имя Аждархи. Фламбе почёсывает нос, выдыхая. Он скверно лжёт, так и не научился толком, но... Это же и не совсем ложь, так? - На самом деле... Пубертатный период был трудным. Я жил, словно без кожи, даже шагом - метался, как пламя на ветру, потому что вокруг столько всего, что я даже себя толком не ощущал! И это была правда: он приходил в убежище и просто сваливался на несколько часов, способный только выдыхать преобразованные огоньки в потолок от пресыщения. - Но всему можно научиться. - Фламбе снова берётся за гребень, мягко поворачивая Элис к фильму. Рамзес прощается с сыном и братом. - Например, пропускать вскользь, а не вглубь. Элис выдыхает, всё ещё качая головой. - Зато теперь понятно, почему ты иногда такой придурок. Ты просто забираешь всю дурь у нас! Пламя взрыкивает, довольно, гордо, за ним, секунду помедлив, начинает источать звонкие переливы Свет и Фламбе лишь фыркает, закатывая глаза. - С нашей командой даже Нобелевский лауреат превратиться в идиота. - Да брось! - Элис не глядя пытается ударить его локтем, снова обнимая подушку. - Ты обожаешь нашу команду больше, чем кто-либо! - Так и есть. Примерно как ты - свои волосы. - он смеётся. - Хотя, сейчас ты определённо полюбишь их сильнее. Элис щёлкает кнопкой, отключая проектор. - О чём ты, детка? Фламбе собирает их бережно, а затем рассыпает ей по плечам, позволяя в полной мере насладиться ими - светлыми, мерцающими изнутри переливчатой, спектральной белизной, абсолютно прямыми, и, весьма длинными - почти до бёдер. - Что за... Крохотные призмочки взрываются восторгом и изумлением, как Фламбе - хохотом. - Не только Пламя оставляет свой след. Света в тебе стало больше, и его отпечаток - мощнее. - Фламбе! Я же за ними ухаживать замучаюсь! И разорюсь на бальзамах! - это не может не умилять, то, как к её восхищению примешивается такой же искренний ужас, как вишнёвый сироп в кофе и нотки арфы в тектонике. - Ну, если нет табу, ты можешь их остричь. - он инстинктивно дёрнул за кончик собственный хвост. - Что до цвета... На пробу, он коснулся одно из пряди, сосредотачиваясь и шепча. Неон, ночь, небо, нежность, - и медленно, но верно, от места соприкосновения по пряди потекла привычная по парику ядерная бирюза. - Белый - совокупность спектра. Уж один-то цвет из всего Света ты научишься вычленять, верно? - подмигивает, подзуживая, он, и Элис мгновенно щурится. Жемчужины превращаются в звёзды, и несколько секунд спустя её шевелюра приобрела знакомый, в каком-то смысле - родной двухцветный окрас. Фламбе, исполненный её гордости, гладит Призму по голове, предлагая: - Если хочешь, если доверяешь, я могу подстричь тебя. Будет не хуже, чем парик. - Обязательно. - кивает она, и усмехается, тыкая ему пальцем в грудь. - Только... если на меня так повлиял Свет, то ты... Об этом он тоже догадывается, поэтому лишь кивнул, прижимая ладонь к груди. Это... сложнее, чем казалось. Сложнее для него самого, не для силы, просить Пламя оставить, пусть и всего на несколько мгновений, каждую клеточку тела, делая его человеком хотя бы снаружи. Призма удивлённо охнула, наблюдая, как его кожа теряет тепло и цвет, становясь очень, очень светлой с легким оливковым оттенком. Как сильнее темнеют волосы, сверкая иссиня-чёрным, и весь Фламбе, каждая его деталь и черта, становятся резче и острее, а сам он - моложе. То ли из-за лишённой стихийного загара бледности, то ли из-за взгляда своих настоящих глаз, совсем не похожих на глаза знакомого ей Фламбе. Он зябко, словно действительно замёрз в такой приятно-тёплой комнате, повёл плечами, поднимая к ней взгляд - пронзительно-голубой, не настолько яркий, чтобы казаться нечеловеческим, просто очень ясный и глубокий, как у детей. - Ага. - улыбнулся, (губы на кромке отдали непривычно холодной розовизной) неумело и ломко, кротко кивая. - Я сам с ним не знаком. Призма не успевает поморщиться от ряби, возникающей где-то внутри от чужой чистоты, от осознания, насколько на самом деле он хорошо её знает, как Фламбе снова хлопает ладонью в грудь, становясь собой. - Бей, это кошмар какой-то! Я словно Сплит посмотрела! Фламбе прыскает. Он чувствует, что для неё это определённо не так уж и жутко, но... - Ну спасибо! Меня ещё не называли психом так изящно!

***

Пару часов спустя, перед рассветом, Фламбе, аккуратно выбравшись из коальих обнимашек Элис, замирает на несколько минут, сидя на краю кровати, смотря на черноту за стеклом - наведённую, ещё крепкую, не смотря на розовеющие трещины. Свет, приглушённый, дремотный, тихонько позвякивает, Элис дёргается, но Пламя нагоняет тепла и нежности, усыпляя крепче и Фламбе приподнимает уголки губ, накрывая её и забирая пульт из-под локтя. А затем - подпрыгивает, мягко зависая в воздухе, толчком отправляя проектор по рельсам на потолке в зал, куда, уже спустившись, отправляется сам, прикрыв дверь. В гостиной светло даже без огней - кристаллы кварца по углам сверкают осколками Солнца, да ковёр, чей ворс вырос до колена, мерцает лунным серебром из ажурной черноты: песчаная смесь вплавилась в камень пола обсидиановым кружевом - не тем, что он начертал, но тем, что будет вечно. Обещанием защиты и опоры, уже не для человека, но для всего этого дома и тех, кто в нём. Фламбе опускается на колени перед символом, касается лбом пола, шёпотом вознося стихиям хвалу за их щедрость и доброту. Затем Фламбе принялся за уборку: убрал хрусталь в один из ларцов, аккуратно, чтобы насыщенные энергией донельзя не взорвались, свернул ковёр, укрывая его в чёрный бархат, чтобы свет не тратился зазря и Призме было удобнее его везти, укрыл руну поверх другим, обычным, вернул на место диван... Ночь сменялась рассветом, выходные, время чудес - трудовыми буднями. И не было ничего более обыденного, простого и равномерного, чем уборка, чтобы хоть немного утихомирить буйство оставшихся в нём энергий. Возможно, только возможно, он действительно немного перестарался. Он перемывает и высушивает посуду, перебирает продукты перекладывая их в запасной холодильник, замешивает тесто на утро, как можно тише(скорее, для себя, чем для Элис - ту и пушкой не разбудишь) вытаскивает наружу сломанный холодильник и крепит его на машину Призмы сверху - по опыту знает, что вызов мастеров на дом с такими повреждениями не справляется, куда проще и легче договориться с Ройдом. С час спустя он валиться на диван, закрывая глаза. Но внутри, под кожей, под тонкой вязью блоков - всё ещё плещется и звучит, всё ещё требует чего-то и он нажимает кнопку, включая проектор снова. Воздух дрожит, как перед грозой, когда Фламбе подходит к стене, становясь частью сюжета. Он знает, почему Элис выбрала именно Принца Египта и понимал, пожалуй, слишком хорошо, чем готов был признать вслух. Он привык к тому, что само его существование воспринимали как грех и ересь, что усилилось, когда Пламя стало ещё ближе. Он знал о существовании Всевышнего, но вся его суть противилась многим священным словам, что он слышал годами, чувствуя противоречие: как можно требовать иссекать собственную плоть, если она есть совершенное творение, не из нужды или изъяна, не из раны - а в доказательство веры? Как можно вещать о милосердии, убивая, для прославить чужое имя громче? Как можно считать Пламя - карой и наказанием? Слишком крохотное, слишком тихое место для пожара его души - не нашлось мудрости, которая могла бы пояснить противоречия в сурах, научив смирению. Поэтому, он их отринул, и единственной его верой стало Пламя. Но Элис... Она была другой. Её вера была другой - Фламбе знал, как сильно отличаются люди Писания от правоверных, но кто же знал, что они и между собою так различны? Первое время это ввергало в ступор: он уже привык к полному отсутствию веры в окружающих, кроме как в самих себя, и впервые за долгий срок встретив верующую в Бога... растерялся. Он не думал, что вера может быть такой - не строгая до жестокости, исписанная даже в мелочах, до шага и вдоха, а такая же свободная, как дыхание. Не предписанием, но наставлением? Она говорила, что только Бог может её судить - и верила в это так, что у Фламбе сердце горело - так много силы было вложено в эти слова. И только сегодня, когда уже всё свершилось, она ощутила сомнения - не могла не ощутить, как слепец - впервые открывший глаза после прозрения, сравнивающий слова, что слышал о мире, с ним самим. Он коснулся стены кончиками пальцев обводя предрассветные небеса древнего Египта. - Сколько долгих лет Слова молитв шептали мы Без надежды, что услышат нас... Фламбе улыбается, отчасти завидуя чужой убеждённости: вера Элис, в кого-либо, в что-либо, никогда не была для неё слабостью. И не станет - он позаботиться об этом. Не только потому, что должен, не из дружбы, а потому что это - правильно. Потому что вера не должна быть, ни причиной, ни источником боли. - Сегодня страха нет Пусть сотни бед глядят из тьмы Мы подвигли горы в тайне От самих себя. Он рисует, вслед за песней, чужой путь: по обрывкам звёзд и лучами света, по шагам и взглядам. Он рисует чужой, потому что не знает, когда изменился сам. И может лишь находить отличия между прежним собой, сломленным, полным неподьёмной, врождённой вины, и тем, кем является сейчас. Не героем, нет, пока ещё нет, но... Человеком, который готов защищать тех, кто ему дорог и что ему дорого. Человеком, у которого есть что терять, но есть и надежда. Но вот сейчас я здесь И в сердце веры и любви Столько слов, что прежде в нём Родится не могли... Фламбе обнимает сам себя за плечи, по стене тихонько сползая вниз, улыбаясь сонно, невзначай. Ему страшно то, насколько естественно всё происходит в последние дни. Столько людей поддерживают его, помогают, верят! Словно он... действительно стал лучше. Или просто наконец-то сам начал замечать тот длинный путь, что прошёл? ... словно он действительно сможет исправить и искупить всё, что сделал... - Покуда веришь ты Надежда есть Не осушить её родник И сам не знаешь ты Каких чудес, ты можешь дать В заветный миг Покуда веришь ты... Фламбе закрывает глаза, долго, прерывисто выдыхая. Он не верит в это. Он верует.

***

Элис со скепсисом смотрит на охваченный Пламенем кривой кинжал, но кивает, и Фламбе отсекает её волосы одним движением, позволяя огонькам погаснуть самим - больше нужного не возьмут, и подправлять не надо, после чего поднимает обрезанные пряди к первым лучам Солнца и те мгновенно в них тают. Призма вздрагивает, дыша чуть глубже, в такт напевающему рассветную оду Свету. - Бей, это нормально, что, кажется, у меня сил прибавилось? Фламбе гасит свечи, благодаря каждую за их участие, незаметно надрезает палец, подпитывая лезвие кровью перед тем, как убрать его в ножны и кошму. - Ты вернула часть себя в Свет, это не могло не отозваться. Элис, наблюдая за тем, как он поднимал на руки предметы, что использовал для ритуала, качнула головой, привыкая к весу. - В каком-то смысле, всё это выглядит очень стрёмно. Я подобное в секте Аль-Фача видела. Фламбе очень рад, что успел немного помедитировать, покрывая кожу масляными знаками, а разум - блоками. Восприятие Элис смягчилось, но ещё далеко до нормы, а объяснять ей некоторые... детали было бы трудно. - Магия - первый универсальный язык мира, поэтому-то и её ритуалы, даже у разных народов, во многом схожи. - А нам обязательно всем этим заниматься? - Нам - нет. - улыбается он. - Само наше существование это уже - магия, но не та, которую изучают всякие колдуны и демонологи. Ты же знаешь, что все мы - творения божьи, так? - он дожидается кивка, поясняя. - В каждом из нас - его искра. Но искры бывают разные, вот и в нас - их чуть больше, и не разноцветных, а одного типа, что и даёт нам силы. Разве ты сама этого не чувствуешь? - Чувствую, но... - она всё ещё смотрит на предметы и ёжится. - Я не чувствую, что это - моё. - Значит, это просто не твой путь. - Фламбе спускается с крыши первым, подавая ей руку. - И это к лучшему. - Таак... - Призма спускается, держась за него, но затем замирает, а потом щурится, упирая кулаки в бёдра. - Фламбе, что ты мне ещё не рассказал? - Довольно много, Лучик. - улыбается он, чуть жмурясь. - Как ты уже поняла, я тот ещё задрот в том, что касается нашей природы. - Да-да, трахаешься день и ночь над книгами, лишь бы увеличить свою силу даже в этом. - закатила она глаза и Фламбе не смог сдержаться и пожал плечами. - Ну, пару раз было. - он коснулся стены, проявляя защитный контур чуть ярче, поясняя. - Кровь для выбранных мною чернил было использовать нельзя, слишком агрессивно, так что, пришлось заменять семенем. Призма смотрит на охватывающую весь дом вязь и ошеломление медленно, но верно сменяется омерзением и Свет возмущённо гудит. - Ты шутишь. Ты не мог, буквально, весь дом... Фламбе поднимает бровь, усиливая её сомнения, но хватает ему лишь на пару секунд, чтобы согнуться в смехе и лёгкой боли от удара её кулаком в живот. - Сволочь, я почти поверила! - Я этого и добивался. - хохочет Фламбе, а затем выпрямляется и ерошит её макушку. - Однако, даже если тебе не хочется, некоторые основы придётся изучить - ты же не хочешь быть хуже Водобоя, верно? Упрямство сверкнуло в её глазах золотом и Фламбе сам себе кивнул. У Лучика - другая вера, другой путь. И это хорошо - не всякая жизнь должна быть служением, и не всякая служба - длиться всю жизнь. Им только предстоит узнать, как изменилась её суть и жизнь, но... Но он в любом случае поможет ей в этом.

***

Роберт закрывает за собой дверь, кладёт ключи на стол и только после этого с блаженным стоном сползает по двери вниз. Прикрывает глаза, выдыхает, ощущая, как его дыхание всё ещё тепле привычного и улыбается, вспоминая Фламбе. Может ли быть, что его тяга к нему - это зависть? Банальная зависть больного человека к тому, кто уже выздоровел? Кто уже может дышать без боли, кто сохранил силы, кто уже вернулся к обычной жизни? Он был сломан. Так сильно, что почти утратил разум и себя - и всё же, теперь, пусть спустя годы, он жив и здоров. Роберт фыркает, думая о том, что это он должен, что это он обязан злиться: ведь, в конце концов, это он, как бы ни старался, утратил всё, что имел, деньги, время, здоровье, почти что жизнь - а ею наслаждается другой. Жаль, что он слишком взрослый для подобной мелочности и обиды, оправдать себя было бы куда проще, будь его мир действительно настолько узок. Но его влечение к Фламбе - сложнее, глубже, темнее. Есть в нём и восхищение, и болезненная жажда обладание, и опаска от осознания перед собой существа буквально иной природы. Он хочет приручить его, понять его, поглотить... Роберт почти смыкает губы, выпуская на выдохе золотисто-оранжевую струйку энергии - слабый отголосок чужой силы, задержавшихся в его лёгких, сейчас тающей нитью тепла оплетающей пальцы. Крохотное чудо, покалывающая ссадину на губе заживлением, напоминающее о том, что случилось сегодня вечером. Он - частично всё ещё там, в темноте, тепле, тайне. В мареве, хотя, оно едва ли задело его даже краем простое, даже примитивное, хоть и ощутимое. Может быть, оно и имело бы над ним силу, но Роберт уже был очарован. Фламбе-Фламбе-Фламбе... Он поднимается - пьяный, но не от единственной, давно уже выпарившейся из его крови стопки, а истомы, от поцелуев, до сих пор невидимо согревающих его кожу и плоть под ней - Фламбе оказался бережным даже в этом, хотя себя клеймить позволял всецело: губами, ногтями, зубами, отзываясь на каждое прикосновение настолько соблазнительным стоном, что Роберту хотелось собрать их в банку, чтобы послушать позднее. Роберт чуть не разбивает лбом зеркало в ванной, добравшись до неё - далеко не каждый секс в его жизни был настолько же приятным и страстным, как эти ласки, и он ухмыляется, видя, насколько широкими становятся зрачки в его глазах от одного воспоминания. Гордость, томление и предвкушение заставляет что-то внутри него голодно гудеть. Отчасти жаль, что между ними всё так хорошо складывается - Роберт наслаждается их связью, каждой встречей и разговоров, больше узнавая и лучше понимая не только его, но и себя. Словно то Пламя, которым является Фламбе, озаряя его внутренних демонов, обращает, как тепло домашнего очага, диких волков - в верных псов, укрепляя, прокаляя цепи, ведущие от их ошейников к рукам Роберта. Это... довольно странное ощущение, когда один и тот же человек заставляет чувствовать тебя и хуже и лучше одновременно. Не незнакомое - Фламбе и раньше его вызывал, как раз с той самой, первой их встречи, став и противником, и жертвой. Но сейчас оно куда сильнее, подпитываемое чужим принятием и собственной виной за молчание. Будь всё немного иначе, будь злость, будь гнев - с этим можно было бы справиться. Как привычно подавить на корню, так и проявить - безудержной вспышкой, отвратительно-сладкой, оседающей синяками на коже и мускусной пряностью на корне языка, постыдной, но такой приятной. Будь вина, будь искупление - это было бы оковами, нуждой, такой же острой, как прижатый к горлу клинок. И тяготение, неизбежное, как возмездие, необходимое - как воздух, притягивало бы их всё ближе, подводя к примирению, угасающему, но тёплому, как поцелуй накануне зимы. Но даже это - было бы быстрее, чем то, что сейчас между ними. Потому что Роберт хочет ещё больше, хоть и этим - захлёбывается, не зная, как справиться с чужой заботой, теплом, нежностью. Не зная, что он сделает, если появится даже намёк на то, что он может это утратить. Роберт вздыхает, закрывая глаза. Его предыдущим партнёрам сталкиваться с этим не доводилось - они расставались прежде, чем одержимость успевала проявиться. Те же, кто смог пробудить его интерес, уходили раньше, чем он укоренялся, то ли сытые по горло его скрытностью, то ли подсознательно чувствуя, что иного шанса у них не будет. Роберт не злодей и не псих - он герой и он знает, как заставить людей себя слушать, а подчас это опаснее: ведь герои умеют жертвовать, особенно собой, а не все умеют жертвы принимать. И не все способны уйти, осознав, что ради них чем-то пожертвовали. А Фламбе... Хах, что ж, он не врал, говоря, что безупречен. Особенно для Роберта. Потому что всё, что в него вкладывали, что ради него делали, он возвращал в несколько раз больше.