Твои страхи - моя сладость.

Хёнджин не просто любил зеркала — он в них жил. Для него зеркальная поверхность была не просто куском стекла с амальгамой, а верным союзником, подтверждающим, что всё в порядке. Пока он видел в отражении свои четкие скулы, блеск в глазах и безупречно уложенные волосы, мир казался управляемым. В танцевальном зале компании JYP огромные зеркала во всю стену были его главными зрителями. Он оттачивал каждое движение, следя за тем, как свет ложится на его плечи, как изгибаются пальцы. ​— Эй, Хён, ты там скоро дыру прожжешь, — Чанбин бросил полотенце на скамью, тяжело дыша после прогона. — Ты так на себя любуешься, будто боишься, что если отведешь взгляд, то исчезнешь. Наша Белоснежка опять застряла в Зазеркалье. Смотри, Хён, доиграешься с Пиковой дамой, затянет и не выплюнет. ​Хёнджин лишь привычно откинул прядь волос со лба и коротко усмехнулся. Шутки мемберов его не задевали — они были частью их привычного быта. — Кто-то же должен радовать этот мир эстетикой, Бинни, — парировал он, подмигивая своему двойнику в стекле. ​Но в ту ночь, возвращаясь в общежитие после поздней тренировки, он впервые почувствовал странный холод. Это было не физическое ощущение сквозняка, а некое ментальное прикосновение. В лифте, стены которого были обиты зеркальными панелями, Хёнджин по привычке поднял глаза, чтобы поправить капюшон толстовки. ​Его отражение было там. Но что-то в нем изменилось. Свет ламп в лифте едва заметно мигнул, и на долю секунды Хёнджину показалось, что его двойник в зеркале не мигнул вместе с ним. Глаза «того» Хёнджина оставались широко открытыми, в то время как веки реального парня на мгновение сомкнулись. ​Он встряхнул головой. «Переутомление. Просто галлюцинация от недосыпа», — убеждал он себя, выходя из лифта. ​Однако образ девушки, чье лицо он так старательно пытался вычеркнуть из памяти, всплыл перед глазами сам собой. Её звали Мина. Она была из тех фанаток, чья любовь граничит с безумием. Она караулила его у входа, присылала письма, написанные неровным, дрожащим почерком, и клялась, что они «связаны душами». Когда Хёнджин, мягко, но твердо через охрану и письма компании дал понять, что её преследование должно прекратиться, она не устроила скандал. Она просто исчезла. ​А через две недели пришла новость. Её нашли в её квартире. Вокруг неё были сотни распечатанных фотографий Хёнджина, а зеркала в комнате были закрашены черной краской. Кроме одного — того, что стояло прямо перед ней. Она ушла, оставив записку: «Если ты не хочешь смотреть на меня в этом мире, ты будешь видеть меня в каждом своем отражении». ​Хёнджин старался не верить в проклятия. Он был современным парнем, айдолом, лицом мирового бренда. Но когда он зашел в ванную, чтобы умыться перед сном, его рука замерла над краном. ​Вода текла, наполняя раковину, а Хёнджин смотрел в зеркало над умывальником. Пар от горячей воды должен был затуманить стекло, и он действительно начал оседать белой дымкой. Но в центре зеркала, прямо там, где должно было быть лицо Хёнджина, остался чистый, не запотевший круг. И из этой прозрачной пустоты на него смотрели не его собственные глаза. ​Это были глаза человека, который долго плакал. Покрасневшие, с лопнувшими сосудами, они смотрели с такой неистовой жаждой, что у Хёнджина перехватило дыхание. Он резко провел ладонью по стеклу, стирая пар, и видение исчезло. В зеркале снова был он — бледный, напуганный, но всё тот же Хёнджин. ​— Хёнджин-а? Ты чего там застрял? — голос Феликса из коридора заставил его вздрогнуть. — Иду! — крикнул он, голос предательски дрогнул. ​Он выключил свет, но даже в темноте чувствовал, как глянцевая плитка стен и хромированный кран «смотрят» ему в спину. ​На следующее утро начались «Три недели». Время, которое превратит его жизнь в сюрреалистичный кошмар. Хёнджин старался проводить больше времени с Йеджи. Она была его светом, его реальностью. В её обществе он чувствовал себя в безопасности, потому что Йеджи была настоящей — теплой, живой, пахнущей персиковым шампунем. ​— Ты выглядишь бледным, — заметила она, когда они сидели в пустом кафе для трейни. — Опять не спишь из-за хореографии? — Вроде того, — Хёнджин попытался улыбнуться. — Просто кажется, что за мной кто-то наблюдает. Знаешь, это чувство, когда ты на сцене под прицелом камер? Только теперь камер нет, а чувство осталось. ​Йеджи накрыла его ладонь своей. — Это просто стресс. Мы все через это проходим. Хочешь, сходим завтра в парк? Там нет зеркал, только деревья и небо. ​Хёнджин кивнул, благодарно сжимая её руку. Но когда он случайно бросил взгляд на поверхность своего остывшего американо в пластиковом стакане, его сердце пропустило удар. В темной глади кофе отражалось не небо и не потолок кафе. Там, в крошечном круге жидкости, виднелся фрагмент серой ткани и бледный, истощенный палец, который медленно манил его к себе. ​Хёнджин резко отодвинул стакан, расплескав напиток на стол. — Что случилось? — испуганно спросила Йеджи. — Ничего... просто оса летела, — соврал он, чувствуя, как холодный пот стекает по позвоночнику. ​Первая неделя только началась, а Зазеркалье уже начало требовать свою плату за годы самолюбования. Его «Пиковая дама» пришла не из карт. Она пришла из его собственного прошлого, облаченная в осколки разбитого сердца. Отражение греха: Глава II Голос не был звуком в обычном понимании этого слова. Это был скрежет сухой кости по стеклу, вибрирующий прямо в черепной коробке. Хёнджин застыл, чувствуя, как ледяной холод разливается от затылка вниз по позвоночнику. Его пальцы, всё еще сжимавшие ладонь Йеджи, судорожно дернулись. — Хён? Что с тобой? Ты побледнел как полотно, — голос Йеджи доносился словно из-под толщи воды. Она была здесь, живая, теплая, обеспокоенная, но в зеркале шкафа реальность была иной. Там, за его спиной, серая фигура медленно поднимала руку. Тонкие, костлявые пальцы, лишенные ногтей, потянулись к его шее. Хёнджин видел, как в отражении эти пальцы коснулись его воротника, но в реальности он чувствовал лишь могильный холод, от которого сводило мышцы. — Не смотри туда... — прохрипел он, резко разворачивая Йеджи к себе, закрывая ей обзор на зеркало своим телом. — Просто не смотри в зеркало, Йеджи-я. Пожалуйста. Она нахмурилась, в её глазах мелькнуло непонимание, смешанное с тревогой. — Хёнджин, ты пугаешь меня. Что там может быть? Это просто старый шкаф. Тебе нужно отдохнуть, эти репетиции тебя добьют. Она попыталась обернуться, движимая естественным любопытством, но Хёнджин обхватил её лицо ладонями, заставляя смотреть только на него. Его сердце колотилось о ребра, как пойманная птица. Он видел в её зрачках собственное отражение — крошечное, искаженное страхом. Но даже там, в этой живой линзе её глаза, он заметил серую тень, маячившую за его плечом. Мина не просто преследовала его. Она начала вытеснять реальность. Мертвая зона Прошла еще неделя. Жизнь Хёнджина превратилась в полосу препятствий. Он научился ходить по коридорам общежития, уставившись в пол. Он перестал заходить в лифты, предпочитая подниматься по лестнице, где не было начищенного металла. Но мир современного айдола — это мир поверхностей. В гримерке перед записью музыкального шоу Чан подошел к нему со спины. — Хённи, визажисты говорят, ты капризничаешь. Почему ты требуешь, чтобы они красили тебя вслепую, без зеркала? Хёнджин сидел в кресле, плотно зажмурив глаза. Он чувствовал присутствие. Оно было повсюду. Стоило ему открыть глаза и взглянуть в панорамное зеркало гримерной, как он видел её. Мина сидела в углу комнаты — в зазеркальном углу — и расчесывала свои спутанные волосы осколком стекла. Каждый раз, когда она проводила им по прядям, Хёнджин ощущал острую, режущую боль в коже головы. — Просто... глаза болят от яркого света, Чан-хён, — соврал он, не открывая век. — Переутомление. Чан положил руку ему на плечо, и Хёнджин вздрогнул. — Мы беспокоимся. Ты перестал улыбаться своему отражению. Ты даже перестал поправлять прическу. Мемберы шутят, что «Белоснежка» разбила свое волшебное зеркало, но мне кажется, что всё серьезнее. Ты что-то видишь, да? Хёнджин хотел кричать. Хотел рассказать про записку, про черную краску на зеркалах в квартире покойной фанатки, про то, как серое платье шелестит в пустоте за стеклом. Но слова застревали в горле комом битого хрусталя. Если он признает это вслух, это станет окончательно реальным. Старая месть Тем вечером он остался в студии один. Он надеялся, что работа притупит страх. Музыка всегда была его убежищем, но сегодня даже ритм казался сбивчивым, похожим на шаги преследователя. Он выключил основной свет, оставив лишь тусклую настольную лампу. И в этот момент экран его выключенного монитора превратился в черное зеркало. «Ты обещал...» — шепот был таким отчетливым, будто губы призрака прикоснулись к его уху. Хёнджин медленно повернул голову к монитору. В черном глянце отражалось его лицо — изможденное, с темными кругами под глазами. А рядом с ним, положив голову ему на плечо, покоилась Мина. Её лицо было бледным, почти прозрачным, а рот-воронка медленно расширялся, затягивая в себя окружающий свет. — Я ничего тебе не обещал, — прошептал Хёнджин, чувствуя, как слезы закипают в глазах. — Я даже не знал тебя по-настоящему. Ты была просто фанаткой... Экран монитора внезапно пошел трещинами. Тонкая паутинка разбежалась от центра, и из самой крупной щели начала сочиться густая, черная жидкость, похожая на мазут. Она пахла формалином и старой пылью. «Я отдала тебе всё», — проскрежетал голос. — «Свою жизнь, свою смерть. А ты променял меня на неё? На эту девчонку из другой группы?» Внезапно Хёнджин почувствовал, как его горло сдавили невидимые пальцы. Он схватился за шею, пытаясь вдохнуть, но воздуха не было. В отражении он видел, как пальцы Мины погружаются в его плоть, хотя на шее живого Хёнджина не было никого. Это была атака через отражение — самый страшный вид насилия, от которого нельзя закрыться руками. Он потянулся к столу, нащупал тяжелую металлическую статуэтку — награду за их последний камбэк — и со всей силы швырнул её в монитор. Звон разбитого стекла заполнил комнату. Экран разлетелся на куски. Давление на горло мгновенно исчезло. Хёнджин упал на колени, жадно хватая ртом воздух, его грудь вздымалась от рыданий. — Хёнджин?! — дверь в студию распахнулась. На пороге стояла Йеджи. Она пришла забрать его, почувствовав неладное. Она подбежала к нему, опускаясь на колени прямо в осколки. — Твоя шея... Боже, Хён, что с твоей шеей?! Хёнджин коснулся горла. Под его пальцами была не кожа, а липкая влага. Он посмотрел на свою ладонь — она была в крови. Но раны не были похожи на порезы от стекла. Это были четкие, глубокие отпечатки человеческих зубов, будто кто-то пытался вырвать ему кадык через зеркальную поверхность. — Она здесь, — выдохнул он, глядя на Йеджи глазами, полными первобытного ужаса. — Она не уйдет, пока не заберет меня к себе. В этот момент в одном из осколков на полу Йеджи увидела мелькнувшее серое платье. Начиналась третья неделя — неделя, когда грань между мирами должна была окончательно рухнуть. Хёнджин понял: его новая любовь стала главной мишенью для старой мести. И теперь ему нужно было решить, готов ли он пожертвовать собой, чтобы спасти Йеджи от существа, которое когда-то называло себя его преданной поклонницей. Отражение греха: Глава III Третья неделя навалилась на него удушливым саваном. Хёнджин больше не напоминал того блистательного принца сцены, которого привыкли видеть фанаты. Его кожа приобрела землистый оттенок, глаза запали, а пальцы постоянно подергивались, будто он пытался стряхнуть с себя невидимую паутину. Неделя первая: Осада Всё началось с изоляции. Хёнджин купил несколько рулонов плотного черного скотча и темную упаковочную бумагу. Он заклеил всё: зеркало в ванной, глянцевые дверцы шкафов, даже хромированную поверхность микроволновки. — Хён, ты чего, ремонт затеял? Или это для нового влога? — Сынмин с недоумением наблюдал, как Хёнджин яростно заклеивает зеркальную поверхность настенных часов. Хёнджин не ответил. Как он мог объяснить, что из каждого этого «окна» на него смотрит мертвая девушка? Что она стоит там, в глубине стекла, и её пальцы постоянно скребут по амальгаме, пытаясь прорваться наружу? Она была в отражении экрана его телефона, из-за чего он перестал отвечать на звонки. Она была в лужах на асфальте. Она была даже в глазах мемберов — когда он смотрел на Феликса, он видел в его зрачках не своё отражение, а крошечную серую фигуру, которая тянула к нему руки. Мир сузился до размеров его матовой, лишенной бликов комнаты. Неделя вторая: Метки На второй неделе тишина сменилась звуками. По ночам из-под слоев черной бумаги доносился скрежет. Сначала тихий, похожий на возню мышей, он перерос в оглушительный визг когтей по стеклу. Утром Хёнджин с ужасом обнаружил, что бумага на зеркале шкафа прорезана изнутри. Три длинные, идеально ровные борозды рассекали поверхность, а под ними зияли глубокие царапины на самом стекле. Но страшнее было другое. Подойдя к зеркалу (единственному, которое он не успел закрыть полностью), он увидел на своей щеке три багровые полосы. Они горели огнем, сочась сукровицей. «Белоснежка теряет лицо», — мелькнуло в голове едкое, чужое замечание. Она больше не довольствовалась созерцанием. Она начала забирать его красоту, частицу за частицей. Каждый раз, когда он случайно ловил свой силуэт в отражении столового ножа или витрины, на его теле появлялась новая отметина: синяк на шее, похожий на след от пальцев, или глубокая царапина на запястье. Мина буквально выцарапывала его из реальности, затягивая в свой серый, безжизненный мир. Неделя третья: Осколки реальности На третьей неделе призрак перестал играть в прятки. Она начала выходить из углов, где тень была достаточно густой, чтобы имитировать зеркальную гладь. Хёнджин видел край её серого платья в дверном проеме, слышал её прерывистое, влажное дыхание за спиной, когда мыл руки в раковине. Он не выдержал. В приступе панической ярости он сорвал бумагу со всех зеркал и начал их бить. Тяжелый стул, гантели, кулаки — он крушил всё, что могло отражать. — Исчезни! Убирайся! — кричал он, пока его руки не превратились в кровавое месиво. Но он совершил роковую ошибку. Разбив зеркало на тысячи мелких частей, он не уничтожил вход. Он создал тысячи новых путей. Теперь из каждого крошечного осколка на полу на него смотрел её глаз. Тысячи глаз Мины. Тысячи её ртов, шепчущих в унисон: «Ты обещал... ты обещал...» В дверь забарабанили. — Хёнджин, открой! Это Йеджи! — её голос был полон отчаяния. — Парни сказали, ты заперся и там что-то бьется! Хёнджин, пожалуйста, открой, или мы выломаем дверь! Хёнджин сидел в центре комнаты, на «острове» из чистого ковра, окруженный морем зеркальной крошки. Осколки вибрировали. Они медленно двигались, собираясь в причудливые узоры, будто повинуясь магнетизму потусторонней силы. — Не входи... — прошептал он, но его голос был слишком слаб. Замок щелкнул. Йеджи ворвалась в комнату, и холодный воздух из коридора заставил осколки на полу зазвенеть. — Боже мой... — она замерла, прижимая руки к лицу. — Хёнджин, что ты с собой сделал? Она бросилась к нему, не замечая, что под её ногами стекло не просто хрустит, а впивается в подошвы, пытаясь удержать. В каждом осколке, мимо которого она проходила, отражение Йеджи искажалось: её волосы становились клочьями, лицо бледнело, а вместо ярких глаз появлялись черные провалы. — Уходи, Йеджи, она здесь! — Хёнджин попытался оттолкнуть её, но было поздно. Из большого осколка разбитого трюмо, который всё еще держался в раме, медленно высунулась рука. Она была реальной. Серая, костлявая, с обрывками плоти под ногтями. Она схватила Йеджи за лодыжку. — А-а-а! — вскрикнула девушка, падая на колени прямо на острые фрагменты. В ту же секунду из всех мелких кусочков на полу начали подниматься призрачные нити. Они были похожи на струйки дыма, но на ощупь — как колючая проволока. Они опутывали Хёнджина и Йеджи, связывая их вместе. Мина начала выходить из рамы. Сначала голова со спутанными волосами, затем плечи. Она не была человеком. Она была сущностью, сотканной из ненависти и неразделенной любви. Её рот-воронка открылся, и по комнате разнесся звук, от которого задрожали стекла в окнах. «Ты хотел смотреть на неё?» — проскрежетал голос. — «Теперь вы будете смотреть друг на друга вечно. В моей галерее». Хёнджин понял: она хочет затащить их обоих внутрь. Зазеркалье требовало новую жертву, и Йеджи была идеальным способом наказать его. Он посмотрел на Йеджи — её лицо было искажено болью, из порезов на коленях текла кровь, но в глазах всё еще горела любовь и желание спасти его. Это дало ему силы. Хёнджин схватил самый крупный и острый осколок, который лежал рядом. Его ладонь мгновенно окрасилась красным, но он не почувствовал боли. — Ты хочешь мое отражение? — прорычал он, глядя прямо в черную воронку лица призрака. — Забирай. Но её ты не тронешь. Он не стал атаковать призрака. Он знал, что сталь и плоть бессильны против тени. Вместо этого он приставил осколок к собственному горлу, глядя в то самое зеркало, из которого выходила Мина. — Если я исчезну, твоя связь с этим миром прервется. Ты здесь только потому, что я смотрю на тебя. Призрак замер. Её рука, сжимавшая лодыжку Йеджи, дрогнула. Это была патовая ситуация: месть Мины питалась вниманием Хёнджина. Его одержимость собственной внешностью открыла дверь, а его страх подпитывал её силы. — Хёнджин, нет! Не делай этого! — закричала Йеджи, пытаясь дотянуться до его руки. В этот момент свет в комнате начал мерцать и гаснуть. Осколки на полу засияли холодным, мертвенным светом, и пространство вокруг них начало растягиваться, превращая комнату в бесконечный зеркальный лабиринт. Начиналась решающая битва за их души. Отражение греха: Финал Комната пульсировала, как открытая рана. Вспышки мертвого света из осколков слепили, превращая реальность в калейдоскоп боли. Хёнджин чувствовал, как холодные нити призрака проникают под кожу, пытаясь срастись с его нервами, чтобы навсегда утащить его в пустоту. — Хёнджин! Смотри на меня! — крик Йеджи прорезал гул зазеркального шторма. Она, превозмогая боль от порезов, дотянулась до его лица и рывком развернула его к себе. В этот момент Мина, уже наполовину выбравшаяся из рамы, издала звук, похожий на треск лопающегося льда. Её костлявые пальцы почти коснулись горла Хёнджина, но Йеджи закрыла его собой. Она не отводила взгляда от его глаз, создавая между ними живой барьер, в котором не было места для искажений. — Ты — не то, что ты видишь в стекле, — шептала она, и её слезы капали на его окровавленные ладони. — Ты здесь. Ты живой. Ты мой. Хёнджин почувствовал, как ярость призрака достигла пика. Осколок в его руке завибрировал, стремясь подчиниться воле мертвой девушки и завершить ритуал. Но глядя в карие, полные тепла и ужаса глаза Йеджи, он увидел в них не «визуала группы», не «принца» и не «Белоснежку». Он увидел человека. Слабого, напуганного, но настоящего. С диким криком, вложив в это движение все остатки воли, Хёнджин развернулся и вогнал острый осколок не в себя, а в центр самого большого зеркального фрагмента, из которого выходила Мина. Удар. Звук был таким, будто разбилась сама вселенная. Тьма хлынула из рамы, поглощая свет ламп. На мгновение Хёнджину показалось, что он падает в бездонный колодец, где тысячи голосов шепчут его имя. А затем наступила тишина. Абсолютная, звенящая тишина. Цена спасения Когда в комнату ворвались Чан и стафф, они застали жуткую картину: Хёнджин и Йеджи сидели на полу среди горы серой пыли — всё, что осталось от зеркал. На их телах не было живого места от мелких порезов, а руки Хёнджина были туго перемотаны обрывками его собственной футболки. Хёнджин выжил. Но он изменился навсегда. Прошли месяцы. Группа Stray Kids продолжала свое триумфальное шествие по мировым чартам, но за кулисами всё стало иначе. В общежитии больше нет ни одного зеркала. Даже в ванной комнате на месте привычного стекла теперь висит матовый холст с абстрактной живописью. Мемберы больше не шутят про «Белоснежку». Они видели тот ужас в его глазах и молча приняли его новые правила. Хёнджин больше не проверяет свой визуал. Перед выходом на сцену он просто подходит к Йеджи. Она берет его лицо в свои теплые ладони, внимательно осматривает каждый миллиметр и едва заметно кивает. — Ты прекрасен, Хён. Это единственное подтверждение, которое ему теперь нужно. Он доверяет только её глазам — живому зеркалу, которое отражает его душу, а не внешнюю оболочку. Тень за витриной Однако проклятия редко исчезают бесследно. Они просто затаиваются, ожидая момента слабости. Иногда, во время ночных прогулок или переездов между городами, Хёнджин проходит мимо темных витрин или начищенных до блеска бортов черных лимузинов. В такие моменты он чувствует, как по его позвоночнику пробегает знакомый холодок. Он не оборачивается. Он знает: там, с той стороны холодного стекла, кто-то очень разочарованный и бесконечно одинокий прикладывает бледную, прозрачную ладонь к поверхности. Мина ждет. Она терпелива. Она следит за каждым его шагом из глубины любой отражающей поверхности, ожидая, когда он снова совершит роковую ошибку — когда его гордыня заставит его хотя бы на секунду бросить взгляд в сторону и встретиться с ней глазами. Но Хёнджин идет вперед, крепко сжимая руку Йеджи, и никогда не смотрит в сторону. Он знает, что в мире теней его всё еще ждет его самое идеальное, самое мертвое отражение.