Хрусталь

      Они улетали завтра. Джиюн сидела в полутёмной комнате, поджав под себя ноги. Дом, в котором они остановились, принадлежал старому другу отца Донхёна, и удивление Джиюн было безмерным, когда стало известно, что для неё уже была подготовлена комната. Мысль о том, что Донхён заранее знал — рано или поздно она вернётся к нему, причиняла ей болезненное смятение. Казалось, что все события изначально были предопределены, и не имело значения, что именно переживала Джиюн — итог всё равно был известен. Как только они решили попробовать, Донхён немедленно перевёз её к себе, подмечая, что до их отлёта ему будет спокойнее, если она окажется рядом.       Донхён не пересекал грань. Изредка заглядывал в её комнату, интересуясь самочувствием. Иногда оставался на подольше, присаживаясь на край кровати и выбирая непринуждённые темы для беседы. Джиюн ощущала себя подавленной, и если Донхён не настаивал на встрече с родителями, то она сама не проявляла желания ехать к ним. Лишь написала несколько строк в сообщении, сообщая, что улетает в другую страну для переосмысления собственной жизни. Отец тут же выразил желание встретиться с дочерью, но Джиюн нашла убедительную отговорку, чтобы остановить его порыв. Она не была черствой дочерью — ей просто было страшно. Страх заполнял её тело, мешая вдохнуть полной грудью. Лишь глядя на Донхёна, Джиюн забывала, кем они на самом деле были друг для друга. В другие моменты лицо Союн всё ещё преследовало её, обременяя душу контрольными упрёками и обвинениями в обмане. Рано или поздно это должно было закончиться; сил больше не оставалось. Джиюн устала, истощившись от жизни в целом.       В комнате царил полумрак. Часы показывали глубокую ночь. Донхён заходил к Джиюн несколько часов назад, чтобы пожелать доброй ночи. И, несмотря на её просьбы остаться, он выскользнул из комнаты со словами: «Я готов ждать, Джиюн». Если Донхён относился к её чувствам с пониманием, и ему было достаточно лишь знать, что она где-то рядом, то у Джиюн было всё наоборот. Вдали от Донхёна она лишь варилась в глубокой тоске, терзаясь воспоминаниями, создавая образы Союн и медленно сходя с ума.       Комната Донхёна находилась всего в нескольких шагах, но Джиюн терзали сомнения. Липкое, такое крошечное желание, возникшее ещё утром, когда Донхён подхватил её, прижимая к себе, буквально сводило с ума. Разум подсказывал, что было рано. Сначала было необходимо привыкнуть к новой жизни рядом с ним, но мысли и картинки, вырисованные её фантазией, уже решили всё за неё. Резко встав с кровати, Джиюн подошла к массивному зеркалу и внимательно разглядела своё отражение. Из-за пережитой боли её лицо было бледным, а под глазами красовались внушительные синяки, подтверждающие несколько бессонных ночей. Волосы растрепались — результат привычки зарываться руками в моменты сомнений. На бёдрах еле держались ночные штаны, которые, сколько ни пыталась завязывать, все равно болтались на исхудавшем теле. Она не нравилась себе. Не могла смотреть в зеркало и не понимала, почему Донхён всегда смотрел на неё с болезненным восхищением. От когда-то популярной айдолки почти ничего не осталось — даже голос утратил свою мягкость и пластичность. Джиюн глубоко вдохнула, осознавая, что лучше что-то изменить, чем продолжать прятаться в своей скорби каждую ночь.       Выйдя из комнаты, Джиюн старалась как можно тише закрыть дверь и направилась по тёмному коридору, игнорируя посторонние голоса на первом этаже. В доме Донхёна, как только она заехала, удвоилась охрана. Она была почти повсюду, иногда появлялась на завтраках, исследуя дом холодным и расчетливым взглядом. Подойдя к нужной двери, Джиюн прислонилась к жесткой поверхности, пытаясь уловить, спит ли сейчас мужчина, вызывающий её тревоги. Поворачивать назад не имело смысла. Она уже переступила через себя. Что ещё она должна была сделать, чтобы окончательно пересечь черту нормальности? Быть рядом с убийцей собственной сестры было уже ненормально. Запретным, почти недосягаемым. Джиюн собрала свои мысли и тихонько постучала.       Секунды тянулись до бесконечности. За дверью не было слышно ни шагов, ни признаков того, что Донхён не спит. Возможно, это был знак уходить — знак, чтобы не вспоминать о своей слабости, оставаясь наедине с собой. Но Джиюн, как всегда, не послушалась, сильнее сжимая кулаки в ожидании ответа. Внезапно за дверью раздались тихие размеренные шаги. Дверь отворилась, и на пороге появился растерянный Донхён. — Я тебя разбудила, — произнесла Джиюн, виновато опустив взгляд и сделав несколько шагов назад. — Извини, я не думала, что ты спишь.       Донхён схватил её влажную от волнения ладонь, не давая уйти. В его глазах светилась надежда, а голос, задыхаясь, произнес: — Не уходи, пожалуйста.       Было ли это правильным — так просто приходить в комнату к мужчине? Джиюн знала ответ, но все же переступила порог, любопытно осматривая обстановку. За два дня, что она провела в чужом доме, успела увидеть всё, кроме одной комнаты. Сначала её сковывал страх: ей казалось, что если она войдет, Донхён не отпустит её, а потом... потом она испугалась самой себя. Боялась отпустить разум окончательно, окончательно рассориться с совестью и наплевать на прошлое. Она хотела быть с ним, понимала, что без него жизнь не имеет смысла, но ей было важно помнить.       В комнате Донхёна было немного мебели: большая двуспальная кровать, массивный зеркальный шкаф и кресло рядом с журнальным столиком. Сколько дней он провел в этих стенах, мечтая о том, что Джиюн однажды придёт к нему среди ночи? Она прикусила внутреннюю сторону щеки, чтобы прогнать откровенные мысли. Взгляд метнулся на смятую постель, и Джиюн ощутила укор вины. — Ты всё-таки спал... Я пойду, — произнесла она, разворачиваясь. Внутри нарастало раздражение — ей было все равно, спал Донхён или ждал её. Кажется, она просто искала безопасный путь к отступлению. — Стой, Джиюн, — сказал он, обхватив дрожащие плечи и внимательно вглядываясь в её растерянные глаза. Казалось, они оба были больны, при этом ни один не надеялся на выздоровление. — Не бойся меня, пожалуйста. Я никогда не причиню тебе боли.       Глубоко в душе проснулся скептик, не верящий его словам, смеющийся над глупой надеждой Джиюн. Но она не собиралась слушать. Она прижалась к Донхёну, прислонившись к его груди. Сердце колотилось так, что казалось, вот-вот вырвется. Руки крепко сжимали его футболку, и Джиюн отметила, как ему к лицу домашняя одежда. Ей хотелось видеть его таким всегда: расслабленным, уютным, своим. Обычным Донхёном, без ярлыков и предрассудков. Джиюн знала, что это иллюзия, и, несмотря на это, соглашалась жить в мире грёз. Одно она знала наверняка — чувства настоящие, и этого уже было достаточно. — Может, почитать тебе? — прошептал Донхён, наклоняясь к её макушке. Джиюн лишь покачала головой, понимая, что пришла далеко не за сказкой.       Вырвавшись из тёплых объятий, она заглянула в озадаченное лицо Донхёна, приподнялась на носочках и оставила на его губах легкие чувственные поцелуи. Эти прикосновения были тягучими, медленными, сладкими. Джиюн наслаждалась мгновением, прекрасно понимая, что спешить больше некуда. Впереди их ждала целая жизнь. Язык осторожно пробрался в его горячий рот, заполняя собой пространство. Он обхватил её язык, увлекая в игру. От чувственных ласк кружилась голова; ноги становились ватными, но падать на кровать было ещё рано. Джиюн хотела всего.       Донхён задыхался, пытался успевать за ритмом Джиюн. Его руки дрожали, пальцы не слушались. Он хотел зажать талию Джиюн так, чтобы не вырвалась, так, чтобы, наконец, ощутить, что вот она с ним рядом, тает от его прикосновений. Но всё, что мог Донхён - это слабо цепляться за края ночной рубашки, не в силах воплотить в жизнь все свои потайные желания. Джиюн скользит влажными губами по подбородку, очерчивает язычком шею, прикусывает нежную кожу, скользит по отчетливым венам. Донхён прикрывает глаза, дыхание становится рваным. Он ждал, когда Джиюн сама придёт к нему, сама попросит стать ближе. Он так долго ждал, что не может поверить в происходящее. Джиюн удерживает края футболки, не даёт мужчине отступить назад. Это им нужно двоим. Пальцы зарываются под футболку, очерчивая кончиками плотный пресс, поднимаются выше, скользят ладонями вниз, повторяя всё несколько раз. Всё напоминает очередной сон Донхёна, но то, что он чувствует рядом с ней - реальность. Это больше не может быть больной иллюзий. Мужчина запрокидывает голову назад, позволяет Джиюн вести.       Футболка оказывается на полу, а девушка с наслаждением рассматривает подтянутое тело. Они больше не играют в чужие игры. Сейчас они оба свободны от законов страны, от моральных принципов. От всего, что давило, не давая быть вместе. Язык тянется по длинному неровному шраму, ласкает, ведёт вниз. Джиюн смотрит внимательно, не разрывает зрительного контакта, опускается перед Донхёном на колени. Вот так просто.

«Смотри же, ты убил мою сестру, а я всё равно у твоих ног!»

      Джиюн облизывается, скользит ладонями по животу, цепляет резинку штанов и опускает их к ногам. Донхён впервые испытывает смешанные чувства. Видеть Джиюн такой, точно откусить запретного плода. Он читал об этом в книжках, морщился, не понимал, как можно позволить такое любимому человеку, но сейчас остановить, выразить неправильные мысли - точно что умереть. Донхён теряется, в то время как Джиюн ловко освобождает мужчину от последнего элемента в одежде. Колом стоящий орган оказывается перед лицом Джиюн. Донхён смущается, краска заливает лицо. Он желает отвести взгляд, но в эту секунду горячая головка оказывается в кольце влажных девичьих губ. Мужчина протяжно стонет, зарываясь в волосы Джиюн на затылке.       Джиюн проходится языком по стволу, скользит вверх-вниз, кружит по контору, обводя каждую венку. Доставлять удовольствия под сладкие стоны Донхёна нечто такое, что невозможно описать. Нельзя передать все эмоции. Внизу живота скручивается тугой болезненный узел, в трусиках становится влажно. Всё нутро хочет заполучить мужчину себе. Мысль о том, что именно Джиюн показывает Донхёну мир наслаждения, и вовсе срывает голову. В венах бежит желание, в голове не остаётся мыслей, кроме как взять, доставить наслаждения, показать, научить, как правильно. Джиюн усиливает движения, вбирает до конца, посасывает кончик. Делает всё по кругу. С остервенением берёт, наслаждается реакцией Донхёна. Он хотел почитать книжку. Она же придумала куда интереснее занятие. Из горла вырывается хрипы, но она не останавливается, вбирает усерднее. Слюна скатывается по подбородку, скользит по шее, теряется в вороте ночной рубашке. Джиюн замедляется, даёт передышку. Играется языком с подрагивающим кончиком. Делает вакуум, ласкает лишь головку. — Джиюн... — протяжно стонет Донхён. Сам не замечает, как взмахивает бёдрами, не желая прекращать мягкой ласки. Сжимает сильнее волосы, не даёт вырваться. Возможно, причиняет боль, но вдалбливается, вдалбливается, желая достигнуть лишь одной цели — разрядки. — Я сейчас... Джиюн...       Она понимает всё без слов. Увеличивает движения, вбирает, жадно посасывает, игнорируя щипание в уголках глаз. Скулы безбожно ноют, колени затекли, но плевать, главное лишь одно; Донхён дрожит, когда горячая сперма заполняет рот. Его тело бьёт озноб, ноги становятся ватными, он стонет, прикрыв глаза. Джиюн без стеснения проглатывает всё до последней капли, облизывает член языком, стирая влагу преступления. Целует кончик, ствол, чуть выше, проходится поцелуем по едва заметным волоскам, заканчивает на косых мышцах живота, а затем поднимается, всматривается в расслабленное лицо. — Я не смогу без тебя, Джиюн, — откровения просачивается сквозь дымку наслаждения. Донхён буквально не знает, как теперь жить, если Джиюн передумает, поймёт, что без него ей лучше. Он готов кричать от счастья и о том, как сильно боится его потерять. — Я люблю тебя. Джиюн, я люблю тебя!       Джиюн молчит. Дотрагивается ладонями до груди, в которой бешено колотится сердце. Слушает, пытается посчитать удары, но выходит дурно. Вся голова забита лишь одним. Проскальзывает мысль, что это нужно было сделать давно - отдаться Донхёну и заполучить его. Девушка толкает в грудь так, что Донхён падает, садится на кровать, смотрит снизу вверх, словно на богиню. Так и выходит. Донхён смотрит на его Джиюн, видя в ней абсолютное совершенство, непостижимый идеал. И даже если Джиюн окончательно станет его, это всё равно ничего не доказывает. Джиюн подобна воздуху. Не поймаешь.       Руки сами тянуться к ночной рубашке, Джиюн самостоятельно освобождается от одежды, пристаёт перед Донхёном в неглиже, но не стесняется, не отводит взгляд. Смотрит прямо, ловит каждый взгляд. Разрешает к себе прикоснуться. Запрокидывает голову и стонет, стонет, стонет... Дрожащие пальцы очерчивают аккуратно сложенную грудь. Подушечками дотрагивается соска, прокручивая, оттягивая между пальцев. Этого мало! Этого так чертовски мало! Донхён нападает на грудь, всасывает, целует, прикусывает. Идёт на зов стонов, учится, преуспевает. Вторая рука оглаживает подтянутый живот, скользит вниз, останавливаясь на чувственном месте. Джиюн, ведомая страстью, расставляет ноги шире, вписывается между колен Донхёна, находит опору в его плечах.       Она вся влажная. Для него. Джиюн наслаждается благодаря его неумелым движениям. От подобной мысли хочется взорваться на миллион ярких вспышек. Реакция девушки на его действия уже победа в не простых отношениях. Донхён пальцами собирает скопившейся секрет, распределяет по складочкам, надавливая, иногда поглаживая их. Действуя на зов природы, Донхён ловко находит женственную чувственность, надавливает на возбуждённую точку, массирует, ловит каждый стон. Запоминает, как нравится Джиюн. Действует, ориентируясь на её звуки. Сам не выдерживает, проскальзывает внутрь сразу двумя пальцами. Сносит крышу лишь от того, что они вытворяют друг с другом.       Голос хрипит от громких надрывистых звуков. Перед глазами мир плывёт, рассудок мутнеет, ноги и вовсе становятся ватными. Джиюн качает бёдрами в такт руке мужчины. Сама насаживаться на пальцы, сжимает длинные волосы Донхёна у затылка, велит не отводить взгляд: смотреть, восхвалять.       Ласк мало. Это не то, что может заполнить пустоту внутри. Джиюн отталкивает Донхёна, заставляет откинуться на спину. Он так и делает - позволяет ей вести. Через секунду Джиюн оказывается на нём. Скользит по гладкому органу, имитирует движения, движется вдоль члена. Донхён не отводит взгляд, его пальцы впиваются в бёдра, оставляя бледные ямки после себя. Хватает лишь секунды, чтобы Джиюн привстала, обхватывая член, направляя в себя. — Джиюн! Джиюн! — шепчет Донхён, запрокидывая голову.       В комнате пахнет сексом, каждая стена пропиталась их запахом. Эта ночь была создана лишь для них. Донхён перевернул Джиюн, нависая над ней. Он сам захотел вести, сам захотел управлять. Чувствовать, что Джиюн под ним, такая уязвлённая, такая его. Он вдалбливался до громких толчков. Он входил глубоко, стараясь выбить очередную порцию стонов. Он целовал, прикусывал, затем зализывал бордовые следы. Словно сама сущность вылезла наружу, брала своё, диктовала правила. Но Донхён знал, что это был он. Он не прикрывался другим Донхёном, брал полностью ответственность, знал, что это был он - сам Донхён. Тот, кто любил Джиюн, а не хотел обладать, тот, кто сожалел о случившимся в прошлом, а не гордился этим. Сейчас он брал Джиюн грубо, практически голодно, знал, что всё равно не насытиться, но продолжал входить, остервенело сжимая косточки таза до их хруста.       Джиюн потянулась к руке мужчине, сама положила себе на горло, прося сжать. Дважды умолять не пришлось, Донхён сомкнул пальцы на хрупкой кожи, надавливая, выбивая хрипы из женской груди. Хватило ещё несколько поступательных толчков, прежде чем Джиюн сжалась, выкрикивая имя мужчины. Всё тело задрожало, руки выгнулись, а глаза блаженно закатились. Донхён прислонился к губам девушки, лениво входя, наслаждаясь моментом.       Джиюн приподнялась на локтях, дотрагиваясь влажными губами до мочки уха. — Я люблю тебя, Донхён. Так сильно, что готова отказаться от всего, лишь бы быть с тобой.       Эти слова ядом проникли в кровь. Донхён зарычал, совершив последние движение бёдрами. Он закончил прямо в Джиюн. Донхён упал на девушку, тяжело дыша в её шею. Его тело содрогалось, волосы прилипли к мокрой спине. Джиюн обхватила талию мужчины, успокаивающе поглаживая спину. Они пролежали так какое-то время, пока Донхён не поднялся, протягивая руку к его Джиюн. — В душ? — спросил он. — Вместе? — Теперь всегда, любимая.       Они всё-таки переступили черту, что не давала быть вместе. Признались друг другу в запретных, но настоящих чувствах. Джиюн и Донхён - что-то не правильное, губительное, ядовитое, но точно настоящее.