Хрусталь

      Однушка на окраине Сеула встречала Туёна привычной гнетущей тишиной. С каждым разом, переступая порог этой квартиры, он ощущал, как из него, словно по щелчку пальцев выкачивают жизнь. Казалось, сами стены были прокляты, или, может быть, хозяйка своим переездом навлекла на это место беду. Он знал: в это время Джиюн всегда сидела на крошечном балкончике, забыв обо всём существующим мире. Закутавшись в плед, она устраивалась в удобном кресле, покуривая сигареты одну за другой, погруженная в свои мысли. Её уже давно не интересовала жизнь за пределами квартиры — вот уже год она жила в своём придуманном пространстве. Туён понимал, что когда-то его силы закончатся, и он не сможет больше сражаться за её искалеченную душу. Тогда ему придётся отпустить её, оставить на произвол судьбы, лишь наблюдая со стороны, как Джиюн проводит свою жизнь в этом дурацком кресле.       Бросив ключи на тумбу, он направился вглубь квартиры, шаг за шагом приближаясь к кухне. Он знал, что Джиюн слышала, как ключ повернулся в замочной скважине, как связка звякнула, падая на тумбу. Она давно привыкла к его присутствию и к его навязчивым попыткам спасти её. Но все его попытки оставались незамеченными — она игнорировала их, не подавая ни малейшего знака благодарности. В конце концов, Джиюн не просила его о помощи; она давным-давно ни в ком не нуждалась, и все страдания он выбирал для себя сам. Поставив на кухонный стол несколько сумок с продуктами, Туён устало выдохнул, заметив переполненную пепельницу, стоявшую на подоконнике. В этом доме, который стал для неё темницей вот уже год, кроме сигарет не было ничего съедобного. Мужчина был уверен, что если бы не он, Джиюн давно бы умерла с голоду — нежели от никотина. «Что с нами стало?» — подумал он, набираясь смелости, чтобы выйти на балкон. Беседы с Джиюн превратились для него в испытание, хотя когда-то он ждал их с трепетом отдавая частицу своего сердечного тепла.       Эту квартиру Джиюн приобрела на свои деньги, и, несмотря на то, что её состояние было впечатляющим, она выбрала самый непримечательный, практически безлюдный район, мотивируя это тем, что не хочет испытывать на себе тяжесть былой популярности. Туён согласился с её решением жить в сорока минутах езды от него. Он часто уступал её желаниям, боясь сделать хуже. Но со временем понял, что «хуже» стало неизбежным.       Он вошёл в небольшую полупустую комнату, где не было ничего, кроме двуспальной кровати и огромных мешков с одеждой — той, которую она когда-то любила носить. Сейчас же Джиюн обходилась парой толстовок и джинс, не собираясь даже доставать вещи из пакетов и тем более покупать для них мебель. — Сегодня холодно, — начал Туён, не зная, как завести разговор с Джиюн. В некоторые моменты она его игнорировала, в другие — отвечала, её настроение менялось по щелчку пальцев: вот она злилась, бросая гневные фразы, а вот накидывалась на него, срывая одежду. Туён понимал, что дело было не в нём; эта распирающая грудную клетку страсть в Джиюн была вызвана не его появлением. Он стал лишь таблеткой, иногда удобным механизмом, чтобы не угаснуть от голода и темноты. Будто бы Туён стал для Джиюн путеводной звездой. — Начинается осень, тебе не следует долго находиться на свежем воздухе. Джиюн?       Она перевела на него пустой отрешённый взгляд, не замечая, как его лицо искажает боль. Он, наконец, понял, что так не может продолжаться вечно. Он устал. Он так чертовски устал! Неужели он обязан страдать вместе с Джиюн всю жизнь? Он пытался, хотел лишь показать, что «пытаться» уже значит слишком много. Жить нормальной жизнью, находить интересные увлечения, стремиться идти дальше, искать вкусные рецепты в интернете, путешествовать по неизведанным местам Кореи, а может и по другим уголкам мира. Он не заставлял её, просто просил попробовать. Ни много ни мало. Он старался, боролся, но, казалось, Джиюн лишь удерживала его, как якорь, не позволяя плыть дальше и забыть о пережитом год назад. Как-то она сказала ему: «Как я могу быть с тобой, зная, что твой папаша издевался над Союн?» И это ранило его сильнее, чем её отрешённость и безразличие, с которыми она встречала его каждый день. С того дня Туён стал сомневаться: достоин ли он вообще Джиюн после их общей трагедии? Может ли он претендовать на её сердце, зная, что его отец, его кровь причастен к его поломке? Всё это сводило с ума. Иногда казалось, что он сам был на грани — не в силах прийти к «настоящему» рядом с девушкой, которая укоренилась в его сердце. — Джиюн, я больше... — Туён, я хочу переехать, — бесцеремонно прервала она, вскочив с кресла. — Ты был прав. Одиночество не помогает.       Она не дала завершить ему мысль, оставив с обрывками фраз на губах. Он лишь устало растянул губы в подобие улыбки, наблюдая, как Джиюн, наконец, включает искусственный свет в квартире. Здесь никогда не было светло, лишь всепоглощающий мрак и запах сигарет. — Понимаю, ты не веришь мне, — начала Джиюн, разглядывая свою комнату, как будто видела её впервые. — Я думала об этом несколько дней! Не знала, как сказать тебе... Ты выглядишь измученно... — Туён усмехнулся, давая ей продолжить. — Я не хочу оставаться здесь. Думаю, для начала я поеду к родителям. Проведу какое-то время с ними, заодно решу, что делать с этой квартирой и где бы я хотела остановиться потом.       Джиюн восторженно улыбнулась, не замечая состояние Туёна. Она знала о его чувствах, знала, что он, как и она сама, страдал всё это время. Но отпустить его было бы ещё большим крахом, пусть это и выглядело эгоистично. Он стал для неё гарантией новой жизни. Без него ничего бы не получилось. — Это правильно, Джиюн. Я очень рада за тебя, — выдавил он из себя, расправляя руки в стороны, приглашая в объятья. Джиюн, не раздумывая, нырнула к Туёну, зарываясь в его шею и наконец-то расслабилась. Он пах свежей выпечкой, домашним уютом, чем-то тёплым и комфортным. Быть с ним означало иметь счастливую семью, стать счастливой. Но Джиюн уже поняла для себя, что не искала счастья; она просто хотела оставаться на плаву в этой тёмной пустой квартире и попробовать что-то новое. — Может, помочь тебе с переездом? — Нет, — Джиюн отрицательно качнула головой, прижимаясь ближе, будто Туён мог её отпустить по своему желанию. Никогда в жизни. — Я оставлю всё здесь. После возвращения от родителей куплю новую мебель и вещи. Хорошо?       Туён кивнул, затем оставил на лбу у девушки тёплый и чувственный поцелуй. Он знал, что Джиюн не сможет начать новую жизнь. У неё было несколько попыток за год, но все они заканчивались истерикой и возвращением в эти четыре стены. Но сказать ей: «У тебя ничего не получится» — означало бы лишить её надежды, и это было бы отвратительно. Туён никогда бы так не поступил. Сжав её плечи, он закрыл глаза, наслаждаясь мгновением тепла от неё. Он всегда будет помогать ей.

***

      Он вызвался отвезти Джиюн к родителям, несмотря на то, что прекрасно понимал, что за этим решением последуют масса доводов против. Но под влиянием его настойчивости она сдалась, загружая в машину все необходимые вещи. Джиюн не осознавала или, может, не хотела понимать, что из-за неё Туён отказался от значимой роли в дораме, которая могла стать знаковой, первой после скандала с его отцом. Он не думал о своих жертвах долго ради неё, утешая себя мыслью, что если есть хотя бы один шанс на исцеление Джиюн, они обязаны им воспользоваться.       Они ехали молча, иногда останавливаясь на заправках, чтобы перекусить и немного размяться. Джиюн не спрашивала о дороге — просто курила в машине, иногда включала музыку и в моменты, когда из колонок звучали треки Лии, подпевала, качая головой в такт. Туён смеялся, подхватывая её настроение, стараясь запомнить слова песен, чтобы в следующий раз подпевать вместе. Смотря на то, как Джиюн смеётся, наслаждаясь его неидеальными нотами, он ловил себя на мысли, что поистине счастлив. Он был рад оказаться с ней в этот момент, и ни один проект не мог бы подарить ему подобных эмоций.       Они прибыли к родителям лишь на следующий день — уставшие и сонные. Родители Джиюн тут же выбежали, чтобы встретить дочь с её парнем, крепко обнимая их обоих. За прошедший год Туён успел сблизиться с её родителями. Вместе, словно одна сплочённая команда, они искали новые способы помочь Джиюн. Мама записывала ласковые видео, не подозревая, что Джиюн не посмотрела ни одно из них, а отец старался приезжать к дочери каждые выходные, но не выдерживал гнетущей атмосферы, убегал, как с тонущего корабля. Джиюн не злилась на них, не винила, лишь ощущала всепоглощающую вину перед всеми. Родители знали о причастности отца Туёна к «Эдему», но никогда не осуждали его. Они верили и видели, как сильно он любил их дочь и как многим жертвовал ради неё.       День прошёл в суете. Джиюн не заметила, как оказалась в их с сестрой комнате, замерев у порога. Ей было страшно переступить черту, которую она вывела собственноручно. Думала, словно войдя в это место, где всё ещё мог обитать дух Союн, на неё обрушатся чувства вины и стыда, преследующие её по пятам. Туён молча поддерживал её, сжимая плечи девушки, не торопя, позволяя ей собраться с мыслями. Но его руки раздражали её. Вдруг она ощутила злость на Туёна за то, что он был слишком добрым, слишком отзывчивым и слишком привязывался, надеясь, что Джиюн когда-нибудь оценит это. Конечно, она всё понимала. Она не была дурой и знала, что Туён никогда не делал ничего просто так. Он ждал. Смиренно верил в тот момент, когда всё в её голове встанет на свои места. Это раздражало её ещё больше. Если бы он только знал, что она сделала, вряд ли бы продолжал поддерживать её. Скорее всего, он бы закричал и поспешил бы скрыться от сломанной игрушки. Не его игрушки. Джиюн резко повела плечом, стряхнув его руки, и шагнула за порог комнаты.       Ничего не изменилось. За всё это время родители не трогали вещи своих дочерей, сохранив всё таким, каким оно было в последний день, когда они были вместе. Две узкие кровати, заправленные жёлтым пледом, два письменных стола — всё по парам. Джиюн не заметила, как по её щекам скатились первые слезинки вины, не заметила, как рухнула на пол, прижимаясь дрожащей спиной к спинке кровати. Увидев её состояние, Туён, как всегда, кинулся на помощь, но вдруг был остановлен резким движением руки. — Оставь меня. Я хочу побыть одна. — Джиюн, тебе не обязательно оставаться одной. Я могу быть рядом, — попытался сказать он, но, встретившись с её яростным взглядом, молча кивнул и вышел из комнаты.       Как только Джиюн осталась одна, слёзы хлынули градом по щекам, скользя по шее и прячась за воротом толстовки. Она сидела на полу, глядя на стену, на которой в хаотичном порядке были развешаны их совместные портреты. Всегда улыбчивая и доброжелательная Союн смотрела на своего близнеца с горящими глазами и нежной улыбкой. Могла ли Союн на небесах знать о поступках своей сестры? Злилась ли она? Смогла ли понять? Голова ломилась от множества терзающих мыслей. Полгода Джиюн металась, искала ответы на свои чувства, но находила лишь мерзкие липкие ощущения, которые не желали её покидать. Чувство вины перед Туёном. Стыд перед Союн. Полгода назад она хотела поставить точку в их истории с Донхёном, а в итоге лишь заляпала белый лист чернилами, от которых уже не отмыться. От одного его имени замерло дыхание, сердце пропустило несколько ударов, но Джиюн из-за всех сил пыталась совладать с собой. Она чувствовала себя грязной, безнравственной, словно её истинное место было рядом с ним — в самом жарком котле ада. — Прости, прости меня, Союн, — шептала Джиюн, не собираясь останавливать слёзы, заливающие глаза. — Я так виновата перед тобой, перед родителями. Перед всеми. Сможешь ли ты простить меня? — Дорогая... — из темноты появился родной силуэт, протянувший к ней тонкие руки. Джиюн всхлипнула, позволяя укутать себя в тёплые объятия. — Родная... — Мама... — девушка рыдала впервые за долгое время, не сдерживаясь, не боясь, что кто-то сможет услышать её горе. Она отпускала свои страхи, желая заново обрести жизнь. — Я так виновата! Я виновата перед Союн! — Тише, тише, детка. Союн не злится. Она всё понимает, — мягкие слова матери действовали как бальзам на её душу. Женщина, бережно растившая своего ребёнка, изо всех сил старалась поддержать её. Она была готова отдать всё, лишь бы снова увидеть хотя бы одну искреннюю улыбку. — Ты ни в чём не виновата, Джиюн. — Ты не понимаешь... — девушка отодвинулась от матери, решившись во всём признаться. Хоть правда, которую она собиралась произнести, была тёмной и грязной, она истощилась от бремени тайн. — Я виновата перед сестрой, потому что, несмотря на его поступки, я виделась с ним. Я хотела с ним встречи. — Что? О ком ты произносишь такие слова, детка?       Она действительно не могла понять или не хотела признавать правду. Джиюн быстро вытерла слёзы и попросила концентрации, всматриваясь в глаза матери. Именно сейчас всё должно было быть высказано. — С Донхёном. Мама, я виделась с ним сразу же после ареста, а потом снова, через полгода... — Джиюн увидела полное непонимание в глазах женщины. Просто не могла знать, кто такой Донхён. Гораздо привычнее было другое имя. — Мама, я говорю о Эдеме!       Мать прижала ладонь к лицу. Глаза её расширились от немого удивления и ужаса. Неподдельный страх мгновенно охватил её — за дочь, за её будущее, за то, что могло произойти, если об этом кто-то узнает. Прижав Джиюн к себе, женщина крепко обняла её, давая то, что так не хватало дочери — настоящую поддержку. Облегчённо выдохнув, Джиюн впервые почувствовала легкость, будто тяжесть ушла, и ей стало понятно — она может продолжать. Но слова матери вновь, в который раз, пригвоздили её к месту. — Ты хотела посмотреть этому мерзавцу в глаза! Хотела услышать правду! Но он не стоит этого, милая. Он будет гнить в тюрьме, и там ему и место!       Джиюн отстранилась от матери, изучая её взгляд, как будто это была незнакомка. Она почувствовала расстояние между ними, словно они оказались в двух разных мирах. Мысль о том, что они стали чужими, напугала её до глубины души, и всё тело содрогнулось, сердце забилось быстро и истерично. Джиюн не желала такой участи для него.       

***

      На кухне пахло вкусным завтраком и свежесваренным кофе. Громкие разговоры отца и Туёна заполняли ранее опустевший дом, и казалось, что с приездом молодых людей в нём вновь забурлила жизнь. Мама искренне смеялась над шутками Туёна, игнорируя или просто демонстрируя, что забыла о вчерашнем разговоре с дочерью. «Она должна это пережить», — думала женщина, желая верить в лучшее. Телевизор работал в унисон с семьёй, но звук не убавляли — все знали, что утренние новости для отца были подобны ритуалу.       Джиюн зашла на кухню, как и всегда, надевая маску доброжелательности и скрывая своё истинное состояние. Никто не должен был знать, что после разговора с матерью она не спала всю ночь, терзая себя воспоминанием о призраке сестры и неустанно прося прощения. В этой тишине она окончательно приняла решение двигаться дальше, хотя бы попробовать. И возможно, Туён был прав — ей действительно стоило обратиться к психологу.       Усевшись рядом с отцом, Джиюн оставила легкий поцелуй на его щеке и одарила Туёна улыбкой. Даже если ничего не получится, знать об этом всем не обязательно. Больше не будет этой липкой пустоты и мрака, в котором она пребывала слишком долго. — Ты как раз вовремя, родная, — произнесла мама, накладывая еду на тарелку. — Ешь, Джиюн. Тебе нужно поправляться.       Девушка вымученно улыбнулась, чувствуя тошноту от запаха поджаренных яиц. Организм требовал никотина и отказывался от еды. Внутри росло непреодолимое желание выбежать на улицу, чтобы провести очередной утренний ритуал. Но голос корреспондента заставил Джиюн остановиться, а затем замереть. — «Мы ведём репортаж из городской тюрьмы, где отбывает своё наказание всеми известный «Эдем» погубивший тысячи жизней, в том числе и известных айдолов».       Все замерли. Отец резко поднялся с места, его руки непроизвольно сжались в кулаки. — Ублюдки! Нашли про кого снимать! — выругался он. — «Нам стоило огромных усилий, чтобы получить разрешение на встречу с «Эдемом».       Джиюн больше не слышала, о чём говорит журналист. Она смотрела в упор в экран телевизора, перестав дышать. Горло сжалось от болезненного спазма, лишая тело кислорода. Ещё чуть-чуть — и она рухнет от нехватки воздуха.       Через экран на неё смотрел мужчина: осунувшееся, почти мраморное лицо, скрытое за маской, чёрные, лишённые блеска волосы, собранные в хвост, и глаза - абсолютно чужие. Джиюн не могла оторваться. Она смотрела, вслушивалась в каждое слово, каждая деталь вызывала у неё холодок до позвоночника. Казалось, семья ничего не поняла, не заметила подмены. Но она знала — рядом с милым корреспондентом сидел не её Донхён. Это был не он. Это был кто-то похожий, но с чужими мёртвыми глазами.       Страх закрался в её душу. Мысли о том, что «Он на свободе» заполнили её. Последнее, что она запомнила, — крик матери, а затем на неё накатила темнота.