Хрусталь

Полгода назад

      Джиюн стоит посреди каменной площадки — небольшого дворика городской тюрьмы. Пройдя пару шагов, она сталкивается с массивными воротами, стремящимися к небу. Если задрать голову, можно разглядеть колючую проволоку, натянутую по всему периметру. Вдалеке доносится лай собак и громкие команды работников тюрьмы — холодок пробегает по спине. От всей атмосферы ей становится гораздо хуже, чем за полгода, проведённых в четырёх стенах. Чувство фатальной ошибки разрастается по телу, словно яд, проникающий в кровь. Оно вызывает сомнения, заставляет ломать голову в поисках оправданий, по какой причине она находится здесь. Но Джиюн и не должна. Она знает наверняка, что если бы кто-то близкий узнал о её порыве, покрутил бы пальцем у виска.       Находиться рядом с этим местом — преступление. Переступить порог — огромная вина. Зайти в камеру к Донхёну — предательство. Джиюн чувствует себя именно такой: грязной, безнравственной, той, кто наплевал на все законы, той, кому интересны лишь её желания. Ведь увидеть Донхёна — это прихоть взбалмошной девчонки, не способной забыть собственного наставника. Она грустно усмехается. Если бы это было так. Она не считает себя взбалмошной и тем более не подчиняется лишь своим чувствам. То, что она ощущает к Донхёну намного глубже.       Как это назвать? Как описать? Она не понимает, потому что кажется, что сходит с ума. Всё против Джиюн — даже память начинает играть за сторону врага, вытаскивая на первый план моменты, когда Донхён был только наставником: их знакомство, колкие замечания, глупые попытки Донхёна быть ответственным господином, а затем несмелые касания, осторожные взгляды, странные чувства, которые не поддаются объяснению, и поглощающее, почти неконтролируемое желание. Она помнит это всё, но совершенно забывает о главном. Он убил твою сестру! Ей нужно каждый день, каждую минуту напоминать об этом. Конечно, она знает, но в моменты, когда желание превышает всё на свете, забывает. Когда Джиюн воет от своих неправильных чувств, в голове лишь странная улыбка наставника, его едва ощутимые прикосновения, его смелые слова.       И вот теперь она здесь. Наперекор всему отправила запрос на встречу с, кажется, самым опасным преступником последних десятилетий, отдала в белом конверте внушительную сумму, чтобы встреча прошла в личной камере Донхёна, заплатила ещё больше, чтобы все, кто работает в тюрьме, на время стали слепыми. Как ещё низко она может пасть? Джиюн тошнит от самой себя. Ей хочется развернуться и убежать в свою безопасную конуру, где она провела всё это время без него. Она знает, что невысказанные чувства будут терзать её сильнее, догадывается, что потом будет жалеть о том, что так и не осмелилась переступить черту. Но сейчас, кажется, она не готова.       Как только Джиюн разворачивается, чтобы сбежать, слышит грозный голос конвоира, приказывающий следовать за ним. Внутри появляется спонтанное оправдание: она же не хотела, но вот он, грозный дядя, пришёл и заставил. Джиюн опять смеётся, но этот смех совершенно невесёлый — он рожден из слёз и боли, из вины и страсти. Он выражает то, чем Джиюн наполнена до краёв.       Здание тюрьмы старое, на стенах трещины и плесень ползёт в хаотичном порядке. В помещении стоит запах мерзости и, кажется, смерти. Именно такое название Джиюн даёт этому месту. В сердце тут же стучится новое чувство: беспокойство. Как он здесь живёт? Как себя чувствует? Жив ли он? Джиюн начинает трястись: ей страшно за него и за себя. Только за себя — не потому, что ей грозит опасность подхватить любую заразу, а потому, что она осознаёт, как ещё может унизиться, какие эмоции может испытать в отношении того, о ком нельзя даже думать.       Она идёт по длинному коридору. Камер настолько много, что их не пересчитать. Закрытые тёмные двери с маленькими окошками посередине отзываются глухим молчанием, и за каждой из них царит непроглядная тьма. Мужчина в форме останавливается у одной из таких, оборачивается и смотрит на Джиюн осуждающе, а затем так, словно жалеет её. Но ей не нужна жалость; осуждение сводит скулы, а кровь по венам начинает вскипать. Она справляется неплохо сама каждое утро, начиная очередной день с самокопания. — Если что-то пойдёт не так, кричите, я буду за дверью, — строго произносит мужчина. Джиюн кивает, готовая согласиться на всё, лишь бы увидеть его.       Дверь камеры с противным скрежетом открывается, и девушке приходится сощурить веки, чтобы хоть как-то разглядеть смутную фигуру, мирно сидящую на койке, окружённой темнотой. Сердце бешено колотится, словно она встретила хозяина, как самый преданный пёс. От такого сравнения ей становится действительно тошно. Так вот кем она является? Преданной собачкой? Она кивает конвоиру и, собравшись с духом, переступает через порог. Донхён даже не замечает её. Он не может и предположить, кто решился навестить его.       Ранее лишь господин Ким — верный друг семьи Джу, не терял надежды достучаться до сына, когда-то лучшего друга. Он уверял, что поможет, не учтя одного факта: Донхёну не нужна была помощь. Он прекрасно понимал свои грехи и знал, перед кем виноват. Он обязался стойко пройти этот путь от тюрьмы до самого ада. Он был готов к этому испытанию.       Джиюн теряется, как только дверь захлопывается, оставляя наедине с её мучителем. Ей становится страшно. Не от мысли, что Донхён может причинить вред — она уверена, что он ничего ей не сделает. Страшно от осознания того, что она всё-таки пришла. Неуверенно переступая, она слышит колеблющийся стук каблуков, который эхом раздаётся по каменным стенам. В этот момент Донхён решает взглянуть на неё. В ужасе или, возможно, от восторга он подрывается с кровати, напрягаясь, как струна. Свет, словно по щелчку пальцев, включается, и Джиюн осознаёт, что это — результат её взяток, но отмечает про себя, что это излишне. Теперь они видят друг друга так хорошо, что ей хочется отвернуться, укрывшись от жгучих эмоций. Донхён бледен, глаза его пусты, а щёки впалы. Но даже в таком состоянии не покидает мысль: как же он красив. Джиюн прикусывает губу, вновь напоминает себе: «Он убил твою сестру» и спешит отвести взгляд.       В одиночной камере не так много мебели: односпальная металлическая койка с худеньким матрасом, деревянный покорёженный стол и такой же стул, одна из ножек которого запаяна смятой бумагой. Стены грустны и серы, покрыты трещинами и грязными пятнами. Аромат одиночества и тоски наполняет воздух. От такой атмосферы хочется развернуться и уйти, но Джиюн не может. Донхён уже медленно приближается к ней. — Джиюн, — шепчет он. Его взгляд быстро скользит по её лицу, разглядывая каждую родинку, незначительные детали, всё, что считает безупречным. — Ты мне снишься?       Донхён протягивает дрожащую руку к ней, аккуратно берёт её за руку, боясь спугнуть, и начинает нежно гладить её кожу, желая почувствовать, что это не сон. Джиюн внимательно наблюдает, не проронив ни слова; даже не знает, что должна сказать. Единственное — слёзы скапливаются в уголках глаз, и она изо всех сил сдерживает их. Но стойкая броня даёт трещину, и одна слеза скатывается по щеке. Это действительно не сон. Здесь всё по-настоящему. Донхён тянется рукой к её лицу, но она не может этого позволить. Отходит на несколько шагов назад и прижимается к грязной стене.       «Что ж ты прячешься, глупышка? Разве не этого ты так хотела?» — шепчет насмехающийся голос в её голове. Джиюн готова выругаться, накричать на саму себя, на свой внутренний голос разума, приказать заткнуться. Она сама разберётся! Донхён всё понимает. Он пропускает её вперёд, отпуская нежную кожу из своих рук, и его взгляд умоляет не уходить. Она сдается, медленно скользит по камере и садится на скрипучий стул, как полагается хорошей девочке, прижимая ладони к коленям. Её тело дрожит, но она старается не показывать этого — выходит плохо. Донхён усаживается на кровать, не отводя от неё взгляда. Она пришла! Он не верит своему счастью! Сколько дней он представлял их встречу, сколько навооброжал несбыточных фантазий, что плакать хотелось. Знал, ведь ни одна из них не сбудется. А теперь вот она: напуганная, словно мелкий зверёк, сидит перед ним, уставившись в пол, боится поднять глаза. Вот она! Его Джиюн! Она не может не принадлежать ему! Пришла, значит, так же как и он страдает. Она пришла, потому что скучает так, что хочется выть, и ни время, ни обстоятельства не в силах заглушить этот крик тоски по нему.       Донхён смотрит, не в силах налюбоваться. Он цепляется за каждую изменившуюся в ней деталь, понимая, что это, возможно, последний шанс. Она не придёт снова. Возможно, не скоро. Но у него больше нет времени — он знает, что умирает. Ни одна тюремная пилюля не в силах вылечить его недуг, ни один бестолочь, кого зовут здесь врачом, не в силах хоть на минуту облегчить его страдания. Ему и не было нужно до сегодняшнего дня. Увидев Джиюн, он понимает, что не может просто сгинуть с этой земли. Не может отдать свою Джиюн кому-то другому. В нём бурлит чувство собственничества, он знает, что не имеет права претендовать на неё, но чувства, сильнее любой правды, твердят обратное. Она его... его... его... — Ты всё-таки пришла, — начинает осторожно Донхён. Но она понимает его слова по-другому. Ей кажется, что он насмехается над ней, она ведь предупреждала: он больше никогда не увидит её. Джиюн хмурится; ей самой не нравится, что она нарушила данное обещание. Она не знает, как справиться с нарастающими чувствами, и прикусывает внутреннюю сторону щеки, причиняя боль, чтобы удержать себя в узде. — Я рад, Джиюн. Ты и не представляешь, как я соскучился... — Нет, — произносит она тихо, шепча себе под нос. Затем, собравшись с духом, осмеливается посмотреть на него. — Ничего не говори! Просто давай помолчим, — просит она, и Донхён тут же соглашается с её требованием.       Они сидят в тишине, без стыда разглядывая друг друга. Внутри Донхёна злобный голос подшучивает над ним, смеётся и злорадствует: «Вот: видишь? А ты винил меня! Она пришла! В том, что мы здесь, нет моей вины!» Донхён не хочет слышать этого сейчас; он хочет запомнить Джиюн с чистым сердцем, чтобы потом в тишине вспоминать, как она сидела перед ним, напуганная, но такая красивая, такая его. Ему хочется прикоснуться, сжать её руку и пусть всего лишь на мгновение не отпускать. Но он знает, что подобная близость лишь спугнёт. Он понимает: стоит ему сделать шаг к ней, как она моментально убежит без оглядки. Поэтому он послушно следует её правилам, стараясь удерживать хрупкое равновесие.       Но в голове у Джиюн царит неразбериха — полная тьма. Мысли путаны, как облака, и она внезапно срывается с места, так же быстро, как и Донхён следует за ней, в отчаянии шепча: — Нет! Я не могу! Прости! Прости меня, Донхён!       Слёзы катятся из глаз, внутренний голос пронзительно кричит, разрывая её сознание: «Он убил твою сестру, дура! Прийди в себя, наконец!» Но она приходит в себя лишь на несколько мгновений — до тех пор, пока Донхён не ловит хрустальные дрожащее тело в свои объятия, не собираясь отпускать.       Джиюн пытается вырваться, бьёт по плечам, по груди, пару раз попадает в лицо, но Донхён не обращает на это никакого внимания. Ему плевать на её удары. Это всего лишь пустяки. Вскоре после её краткой истерики она вдруг успокаивается и стремительно нападает на его губы.       Он теряется, но мгновение спустя крепко прижимает к себе, словно не может поверить, что это происходит наяву. Джиюн стонет прямо в губы, наконец ощущая, что её жажда удовлетворена. О последствиях она подумает потом — когда вернётся в свою одинокую квартиру, а осознание произошедшего накроет с головой. Она, вероятно, проведёт всю следующую неделю в слезах, никого не подпуская к себе. Но это будет потом. А сейчас она с непривычной страстью проталкивает язык в его рот, целуя так жадно, как никогда раньше.       Донхён отвечает на её поцелуи, стараясь следовать за её ритмом, но от одной только мысли, что Джиюн снова разрешает к себе прикасаться, он буквально сходит с ума . Он не стремится брать на себя инициативу, а лишь следует за ней, как за путеводной звездой. Руки Джиюн дрожат, пальцы не слушаются — они сплетаются в его тёмных волосах и тянут резинку вниз. Тёмные локоны, освобожденные от натиска, волнами спадают на плечи, и она не может удержаться от искушения — запутывается в них, стягивает несколько прядей на затылке.       Джиюн, охваченная страстью, ведёт его к кровати. Он послушно поддаётся, а когда падает на жёсткую поверхность, она тут же оказывается на нём. Это не может быть правдой. Воздуха катастрофически не хватает, но ему не дано отдохнуть, они продолжают целоваться, не позволяя друг другу отстраниться.       Бёдра Джиюн плотно прижаты к нему, и она окончательно теряет стыд, когда начинает двигаться, скользя по твёрдости, которая так явно ощущается сквозь ткань его штанов. Она стонет ему в губы, не в силах сдержаться перед тем, о чём так долго мечтала. Хватается за край одежды, тянет вверх, оголяя тело. Губы тут же срываются на его бледную шею, оставляя бордовые отметины. Утопая в наслаждении, она закрывает глаза, но Донхён не может позволить себе успокоиться — ему нужно видеть её, как она проходится влажными губами по его груди, скользит кончиком языка по шраму, а затем вновь атакует его шею.       Для Донхёна это впервые, но он не может произнести ни слова. Ему кажется, что это звучит глупо, но он не жалеет. Наоборот, он испытывает счастье, осознавая, что к тридцати четырём годам смог познать истинное удовольствие только с одной девушкой — самой желанной. Джиюн оставляет несколько нежных поцелуев на его губах, а затем поднимается на ноги, чтобы раздеться самой. Без её прикосновений Донхён чувствует себя ужасно; он не понимает, как теперь будет жить без неё.       Ему стоило бы остановиться, если он действительно любит её, уберечь от совершённой ошибки, которая может обернуться разочарованием и ненавистью на губах, но он не может. Он слишком слаб, чтобы сказать «не надо» и слишком пленён, чтобы отвернуться от её совершенного тела, обрамлённого чёрным кружевом. Джиюн не стыдится; напротив, её внутренний демон ликует, когда она видит, как горят глаза Донхёна от желания. Она ловит себя на мысли: отдала бы всё, лишь бы всегда наблюдать за ним, когда он сгорает от её действий. И ей хочется, чтобы он горел. — Ты уверена? — надрывно шепчет он прямо в губы, когда Джиюн снова присаживается на него, соприкасаясь самым чувствительным местом с его. Донхён практически дрожит, желая сказать, что не хочет этого для Джиюн, что это не то место, где она могла бы отдать себя целиком и без остатка. Но слова не доходят до его уст. Он пытается, но ничего не выходит. Сжимая её хрупкую талию, он не может отвести взгляд от аккуратной девичьей груди, не в силах удержаться от горячего поцелуя, исследуя языком горошины, не может не скользить им по её телу, не может не желать её. Он хочет. Хочет до боли, до дрожи, с такой силой, как никогда раньше. — Пожалуйста, не молчи...       Но Джиюн не в силах произнести ни слова. Она лишь кивает, и её рука тянется к его мужественности. Донхён вздрагивает от приятного прикосновения; он закрывает глаза, его ресницы дрожат, и, кажется, он забывает о дыхании, когда Джиюн медленно насаживается на него. Он не может описать всё, что почувствовал. Но вдруг он остро, впервые осознаёт, чего именно лишал себя все эти годы. Хотя нет, это было бы ложью — он никогда не хотел этого с другими, только с ней, с Джиюн, до того как оказался в серых, гниющих стенах тюрьмы.       Она двигается плавно, крепко держась за его плечи, распуская волосы назад и прикрывая веки. Она точно знает, что их первый раз с Донхёном должен был происходить иначе, но сейчас они наслаждаются друг другом в этой тюремной камере.       После, когда всё заканчивается, Джиюн чувствует себя ужасно. Разрядка не принесла желаемого удовлетворения. Она медленно одевается, игнорируя внимательный взгляд его цепких глаз. Донхён следит за каждым её движением. В груди у него ноет, пронзая каждый вдох. Руки дрожат, а смотреть на такую хрупкую и красивую Джиюн просто губительно. Она — само совершенство, созданное не для него.       Он тянет её к себе, крепко обнимает, стремясь надышаться её ароматом, но что-то не так. Ему всегда будет мало. — Я люблю тебя. Так сильно, что не могу передать словами, — произносит он, а Джиюн внимательно слушает, не отвечая. Слёзы скатываются по её щекам, оставляя узкие дорожки. Это — доказательство того, что каждое его слово откликается в ней теми же чувствами. — Я не достоин, но прошу тебя, не бросай. Не оставляй меня, Джиюн.       Но она не отвечает. Смотрит внимательно и грустно, разочарованно улыбается. Она уйдёт, не оглянувшись, постарается забыть, по крайней мере, попробует. Джиюн уходит, а Донхён, рухнув на пол, прижимает лоб к холодной поверхности. Он не сможет жить без неё. Только не теперь.

***

      В комнате приглушённый свет, из проигрывателя звучит спокойная, тягучая мелодия. Донхён вальяжно устроился в кожаном кресле, в удовольствии закрыв глаза. Он давно мечтает о покое, но этот покой всё ещё снится ему. Несмотря на внешнюю спокойность, внутри всё пылает. В районе сердца жжёт так невыносимо, что хочется вырвать его из груди, лишь бы прекратить эту муку. Она давно уже не физическая; Донхён не помнит, когда в последний раз думал о болезни. Все его мысли заняты лишь одним — взять Джиюн себе, отобрав у всего мира.       Глубоко внутри маленький Юнги недоволен. Его детский голос говорит, что так не должно быть. Донхён должен был отбывать наказание в тюрьме, а не сидеть в уютной, тёплой комнате, слушая музыку. Но на эти внутренние упрёки у него есть весомые аргументы — после того как Джиюн позволила ему больше, чем должна была, он не может отпустить её. Не в силах смириться с тем, что её тепло и ласка могут достаться кому-то другому.       Тихий стук в дверь прерывает его размышления. Донхён бросает недовольное: «Войдите», а сам с нетерпением ожидает последних новостей. Сначала информация о том, что о нём хотят снять сюжет, лишь разозлила его, но потом пришла мысль: это шанс. Единственный шанс, чтобы ниточки судьбы снова привели его к Джиюн. Только она могла распознать подмену; только она знала его так хорошо, что могла бы раскрыть обман за секунду.       Он волнуется, когда к нему подходит один из преданных людей его семьи и протягивает конверт. Донхён разрывает его, не в силах ждать, и достаёт свежие фотографии — их у него накопилось сотни, все о ней, о его Джиюн. С любовью он смотрит на её лицо, проводит ладонью по фотографии, пока мужчина в строгом костюме докладывает обстановку. — Она сделала запрос на встречу с вами, — говорит он, и Донхён усмехается. Как же хорошо он её знает. Как никто другой. — Его приняли и разрешили посещение.       Донхён кивает, но не может насладиться новостью. На одной из фотографий Джиюн идёт в ближайший продуктовый, натянув маску до носа. Её руки спрятаны в карманы джинс, на ней тёмная толстовка. Она всё чаще носит подобные вещи, но это никак не преуменьшает её красоты. Она всегда великолепна, в любой одежде, с любым настроением.       Однако он раздражается, когда видит, как Джиюн сидит на потёртой лавочке в парке и курит. Дым кружится вокруг неё, а она упорно не обращает на это внимания. Донхён не может смириться с тем, как его действия отразились на ней. Он чувствует огромную вину, которую никогда не сможет искупить. На следующем снимке она рядом с Туёном, и Донхён понимает, что они вместе. Мужчина обнимает её, держит по-собственнически, и на другом снимке целует в уголок нижней губы. Это выводит его из себя.       От таких эмоций у него сносит крышу, но он не может ничего сделать. Ревность поселяется в его душе, и ему хочется разорвать всех на части, чтобы вернуть Джиюн себе. На следующем снимке Джиюн с Туёном приезжают к её родителям, и кровь в его жилах вскипает — так не должно быть. Туёна не должно быть рядом с его Джиюн. Он откидывается на спинку кресла, прикрывая глаза. «Нет, ещё рано. Ещё не время. Не порти всё», — шепчет ему внутренний голос. Но уже поздно. Донхён срывается с места, оставляя за собой шлейф разрушительной энергии.