Хрусталь

      Ноги еле волочатся, как будто сопротивляются, скользя по асфальту и передвигаясь маленькими шагами. Руки, словно безвольные тряпки, свисают вдоль тела, а взгляд — абсолютно пустой. Слёз нет, только одна звенящая пустота. Встреча с лже-Донхёном высосала все жизненные силы. Джиюн кажется, что она умирает. Она не против, если мимо проезжающая машина в этот самый момент собьёт её. Возможно, поэтому она шагает по асфальту, не желая сворачивать на обочину. Как теперь жить? Она не знает. Как смириться с мыслью о том, что человек, принёсший столько боли, находится на свободе, пока его место занимает тот, кто не должен сидеть в прогнивших четырёх стенах? В памяти всё ещё крутятся отрывки их молчаливой встречи, когда они сидели напротив друг друга. Глаза у лжеца пустые, он ничего не чувствует к незваной гостье, и не должен, ведь видит её впервые. Его глаза, столь же тёмные, манят своей мглой, но остаются полностью чужими.       Джиюн усмехается, вспоминая, как, не выдержав обмана, сорвалась с места и грубее, чем следовало, сорвала с незнакомого лица маску. Тот отшатнулся, недовольно взглянув на девушку, а его дрожащие руки пронзило жгучее желание оттолкнуть безумную, поставить на место. Джиюн всхлипывает, не понимая, как оказывается сидящей на обочине, поджав под себя колени. Со стороны она выглядит странно, но это последнее, что её интересует. Сил идти дальше нет, сил жить тоже. Она не знает, что теперь делать. Громкий, надрывистый плач раздаётся по безлюдной местности — и не от осознания обмана ей так больно, нет, а от очередной своей слабости.       «Почему ты не позвала на помощь? Почему никому не сказала? Джиюн, ты предала меня! Позволила настоящему Эдему разгуливать по улицам Сеула, а я так и остаюсь лежать в холодной земле! Ты подлая, Джиюн! Совершенно мерзкая!» Голос Союн врывается в её ослабленное сознание. Девушка готова поспорить, поклясться, если нужно, на крови, что видит перед собой умершую сестру. Её глаза полны ненависти. Союн ни за что не простит её. Никто не простит. Родители сойдут с ума, если узнают правду. Тогда почему Джиюн никому не рассказала о подмене? Голова трещит. Она зарывается руками в волосы, сильнее натягивая их у корней.       Ей срочно нужно что-то сделать, но она не понимает, что именно. Как и хотела, нужно начать новую жизнь, но разве сейчас она сможет? Очевидное бьёт наотмашь: Донхён никогда не отпустит её. Джиюн продолжает сидеть на пыльной обочине, уткнувшись лицом в колени. Ей надо дать себе волю, выплакать все эмоции, иначе будет ещё хуже. Она обязательно поправится, обязательно придумает, что делать дальше, как только вернётся в свою квартиру. «Ты же не хотела там больше оставаться?» — от бессилия хочется выть, хочется избавиться от всего этого, хочется умереть. Страшная мысль причиняет нестерпимую боль. А что если, чтобы облегчить свои страдания, нужно покончить с собой?       Джиюн не замечает, как рядом останавливается затонированная машина. Из неё выходит атлетично сложенный парень, и перед ней открывается задняя пассажирская дверь.       Неохотно открывая глаза, Джиюн видит лакированные чёрные ботинки. Взглядом ведёт вверх и рассматривает незнакомца, который смотрит куда-то вдаль, игнорируя её заплаканное лицо. Где-то на затворках интуиции что-то подсказывает: она знает, кого именно увидит, если посмотрит чуть правее. И именно так и происходит. Требуется лишь секунда, чтобы девушка отползла от машины на несколько шагов. На лице её застывает ужас, и она судорожно начинает трясти головой в разные стороны, отрицая увиденное. Этого не может быть на самом деле! Может, она всё-таки вернулась в квартиру и нашла в себе смелость оборвать свою никчёмную жизнь? Может, лицо Донхёна — это последнее, что она бы хотела запомнить перед смертью. Тошнит от самой себя. Он не может быть тем человеком, чьё лицо бы она хотела видеть перед тем, как умрёт! Глупая, глупая, глупая! Соберись же!       Всё происходит наяву, и даже если Джиюн сомневается в этом, Донхён знает наверняка. Это не его галлюцинации. «Протяни руки, и ты убедишься!» — доносится в голове голос, но он сдерживается, позволяя себе только смотреть. Она напугана, кажется, опустошена, и всё это снова по его вине. В груди предательски жжёт. Совесть твердит, что он не должен вот так нагло снова врываться в её жизнь, но эгоизм убеждает в обратном. Джиюн тоже ведь любит. Если бы не любила, не приходила дважды, срываясь вместе с ним в бездну. Она ведь тоже страдает. Что плохого в том, если он постарается изо всех сил, чтобы они оба были счастливы? Но эти мысли — обман чистой воды; Джиюн никогда не будет счастлива с ним. Возможно, больше ни с кем. Донхён тянется рукой к девушке, но тут же одёргивает её, замечая, как её начинает трясти. Сейчас она похожа на напуганного кролика, загнанного в угол охотником. Ему не выбраться, он понимает, осознаёт кончину, но сердце бешено колотится. Ведь умирать совсем не хочется. Донхён кивает водителю в немом указании, и тот, словно пушинку, поднимает Джиюн на ноги, держит за плечи. Ноги всё ещё не слушаются; если мужчина отпустит, она рухнет, возможно, окончательно сойдёт с ума. Всё это время она не отводит от него взгляда, смотрит пронзительно, до сих пор не осознавая, что всё по-настоящему. — Сядешь? — хрипло шепчет Донхён, освобождая ближнее заднее место. Спрашивает лишь из вежливости, знает наверняка, что без Джиюн не уедет. Водитель аккуратно подталкивает её к машине, и девушке ничего не остаётся, как сесть к своему личному дьяволу. — Ну, здравствуй, — виновато улыбается, рукой скользя по кожаному креслу в её сторону. Но Джиюн резко двигается к двери, прижимается к ней, стремясь слиться, стать невидимой.       Они едут молча. Джиюн даже не поворачивается к нему, напряжённо следя за мелькающими пейзажами, прокручивая в голове дальнейшие события. Она всё ещё не может поверить в происходящее. Не может смириться с мыслью, что тот, кто погубил стольких, спокойно сидит в машине, разъезжая по городу. Внутри образуется ком боли, который с силой давит на грудную клетку. Лицо опухло от слёз; тело обмякло, Джиюн не может сделать ни одного полного вдоха. Кажется, его присутствие забрало весь оставшийся воздух. — Что теперь? — прошептала Джиюн себе под нос, сдерживая порыв взглянуть на него. Изменился ли он? Интересно, но она не позволяет себе такой вольности. Внутренний голос шепчет: «Ещё порадуйся, что он здесь!» Её пугает это ощущение. Где-то глубоко внутри одна единственная бабочка оживает и начинает порхать, расправляя крошечные крылья, передавая восторг от их встречи измученному сердцу. — Что ты будешь делать?       Донхён осторожно кладёт руку на её плечо, пытаясь немым жестом попросить повернуться к нему и посмотреть в глаза. «Пожалуйста, Джиюн, посмотри на меня!» И она смотрит, поднимает заплаканные глаза, внимательно изучая его: бледное как полотно, осунувшееся лицо и глаза... Глаза — два тёмных опала, манящие и затягивающие в бездну. В них плещется радость от встречи, страсть и желание, гораздо большее, чем просто нежное прикосновение. Донхён скользит взглядом на её губы, неосознанно облизывается, и это пугает Джиюн. Он не сделает ей больно. Не нападёт, не будет принуждать, он хочет, чтобы всё происходило по её желанию, как в те два раза, когда они нарушали моральные границы. Воспоминания давят, прижимая всё сильнее к стенке кресла, словно бетонная преграда между ними. Воспоминания, как Джиюн стонала, сидя на нём, врезаются нагло в память, заставляя Донхёна закрыть глаза, стремясь избавиться от жжения внизу живота. Нет, сейчас не время! — Не знаю, Джиюн, — хрипло шепчет он, позволяя себе дотронуться до её холодной ладони. Она вздрагивает, но по какой-то причине не отстраняется, не запрещает. Донхён прижимает руку к своему лицу, оставляя на её тыльной стороне долгий чувственный поцелуй. Если Джиюн позволит ему прикасаться лишь к её рукам, он готов зацеловать их, стирая кожу собственными губами. — Дальнейший исход решаешь ты. Я выбрался из тюремных стен ради тебя. Джиюн, ты останешься рядом?       Он понимает, что спрашивает рано. Она ещё не готова оставить свои принципы и убеждения, чтобы быть рядом с таким человеком, как он. Но чувства, которые горят внутри, вытаскивают эти слова наружу. Джиюн усмехается, не веря собственным ушам. Остаться? С ним? «Давай же, соглашайся, сестричка! Ты же так хотела быть рядом! Как низко ты ещё можешь упасть?» — Союн злорадствует в её голове. Её злобный смех вызывает физическую боль. Джиюн морщится и вдруг кричит изо всех сил. — Останови машину!       Ей не нужно просить дважды. С гулким звуком машина тормозит, резина скрипит, а двери разблокируются. Хватает секунды, чтобы Джиюн выбежала из машины и ринулась вперёд, к холодному морю, что не обращает внимание на мелких людишек, оно играется с мощными волнами. Ему нет дела до терзаний Джиюн. На незнакомом пляже никого нет — и не удивительно, на улице начинается осень, не время проводить выходные у солёных вод. Но у Донхёна и Джиюн никогда ничего не было, как у обычных людей. Она бежит, не видя дороги, сквозь пелену слёз, ноги путаются в вязком песке, дыхание сбивается, пока она не падает на холодный желтоватый песок. Пальцы впиваются в мелкие соринки, сжимая их до белых следов на руках. Она кричит, плачет, не в силах совладать с собой. Как он может просить её о таком? Как хватает совести хотеть быть рядом после всего, что он сделал?       Проходит несколько долгих минут, прежде чем ей удаётся успокоиться. Затем, перевернувшись на спину, она смотрит на яркое голубое небо, от света которого начинают жутко болеть глаза. Донхён присаживается рядом, следя за её взглядом, любуясь пышными облаками. Они сидят так какое-то время, пока Джиюн осмеливается произнести: — Оставь меня в покое.       Донхён усмехается. Разве такое возможно? Юнги шепчет внутри него, умоляет и правда оставить Джиюн, но не хватает сил и желания поступить правильно. Их связь, а затем и влюблённость были болезненными, от которых нормальные люди бы отреклись. Но они не убегали, наоборот, всё больше сближались, зная, что будущего нет. Почему именно сейчас Джиюн просит оставить её? Почему не может допустить мысли, что он, как и она, не в силах отпустить? Разве это преступление? — Я дам тебе несколько дней. Если не передумаешь, я улечу в другую страну, — безбожно врет он. — Куда? — зачем-то спрашивает Джиюн. — В Америку. Мне нужна операция, без неё я долго не протяну. Думал, что если ты будешь со мной, соглашусь на предложение друга отца. А если нет, куплю небольшой домик и доживу последние дни вдали от тебя.       Он знает, что играет грязно. Знает, что использует запрещённые приёмы, сознательно давит на жалость, но это единственное, чем он может апеллировать. Джиюн поднимается, садится рядом и разворачивается к Донхёну. На её лице отражаются ненависть и злость на его жалкие попытки манипулировать ею. Но где-то глубоко в сердце мысль о том, что Донхён может исчезнуть, разрывает её. Это даже больнее, чем то, что она испытывает сейчас. Но Джиюн упорно отгоняет такие мысли. Не хватало ещё оплакивать его капризы. — Хватит! Прекрати играть со мной! — шипит она, но замирает, когда ветер начинает играть с его прядями, разметая их в воздухе. Она не замечает, как начинает любоваться смешным моментом, когда Донхён, хмуря брови, пытается пригладить тёмные волосы, а затем цокает языком, когда ветер не слушается. Джиюн зажмуривает глаза от яркого света и прикладывает ладонь к области сердца, снова укоряя себя за излишнюю привязанность. — Уезжай. Я не буду поднимать шум. Просто уезжай и оставь меня в покое, — шепчет она себе под нос, опуская взгляд на песок. Она устала. Господи, как же она устала! Быть с ним — хуже, чем без него! — Я хочу жить спокойно... Найти своё место в этом мире. Разве ты не будешь рад, если я, наконец, стану счастливой?       Он должен. По крайней мере, так написано в книжках о любви: «Любовь долго терпит, милосердствует, любовь не завидует, не превозносится, не гордится...» Донхён знает, что всё это — обман, придуманный теми, кому повезло. Он абсолютно уверен, что его чувства к Джиюн — самые настоящие, и готов свернуть шею любому, кто осмелится усомниться в этом. Будет ли он счастлив, если Джиюн найдет радость с Туёном? От одной только мысли внутри сжимается сердце, оно кровоточит, истекает кровью. Кажется, его страдания будут долгими и мучительными. Сердце не умрёт, только продолжит терзать и злиться снова и снова. — Я хочу, чтобы мы оба были счастливы, — наконец произносит Донхён. Он переводит взгляд на Джиюн, пытаясь разгадать её мысли. Но у него плохо получается. В её голове одни противоречия, и он сам не знает, в какую сторону они ведут. Он рискует. Протягивает руку к её щеке, проводит еле ощутимо костяшками пальцев, лишь на миг ощутив мягкость её кожи. — Боже, ты такая красивая, Джиюн... — шепчет Донхён, подступаясь ближе к её губам.       Джиюн не знает, как реагировать. Ей нужно его оттолкнуть. Она старается. Но... Она не справляется. Мирно позволяет Донхёну делать с собой что угодно, как безвольная игрушка. Он целует её медленно, останавливаясь у уголков губ, как хищник, выжидающий момент. Внутри всё бурлит, сердце пропускает удары, и это ощущается на самом Донхёне. Руки его дрожат, и всё тело требует гораздо большего, чем просто невинный поцелуй. Но он отстраняется, замечая разочарование на её лице — или, возможно, это кажется только ему. Он одаривает Джиюн благодарной улыбкой, ещё раз проводит ладонью по лицу, поглаживая кожу, истерзанную слезами. — Отвези меня домой, — просит Джиюн, стараясь не встречаться с его взглядом.       Она знает, что если будет смотреть слишком долго, то обязательно сдастся. Это как держать перед голодной собакой свежий кусок мяса, как предложить наркотики пропащему наркоману, как заманить дорогой безделушкой заядлого вора. Донхён кивает, поднимаясь с песка. Перед тем, как Джиюн двинется к машине, он задерживает её, протянув аккуратно свернутый листок бумаги. — Если вдруг передумаешь, позвони по этому номеру, — говорит он. Джиюн хмурится, но он спешит оправдаться: — Номер не мой. Никто не поймет, кому именно ты звонила, если начнут копать. Просто позвони, и я тебя заберу.       Она берёт записку, хотя прекрасно знает, что правильно было бы выбросить её. Прервать все связи, избавиться от глупой надежды. Вернуться к нему она не намерена. Умрёт, но не вернётся. Сама смеётся над собой, понимая, что лжёт. Без него ей будет тяжело. Чувство, как будто кто-то выворачивает её сердце наизнанку. И ей так хочется доказать, что он ей не нужен. Любовь? Нет, только болезненная привязанность. Он ведь убил твою сестру...

***

      Донхён не спрашивал адрес, где жила Джиюн — он прекрасно знал о всех аспектах её жизни. Машина ловко лавировала на дороге, обгоняя другие авто. На сердце было тяжело, Джиюн не могла понять, правильно ли она поступает. Жгучее желание быть рядом царапало на уровне души. Тело пронзила всепоглощающая мысль о том, что, возможно, она видит Донхёна в последний раз. Она не смотрела в его сторону, зная, что если даст себе слабину, то ни за что не удержится на плаву. Потонет. Она не может быть с ним — это противоречит самому её существованию. Но было так глупо это отрицать. Рука сама потянулась к его руке. Желание прикоснуться жгло пальцы, боль была необъяснимая.       Машина резко остановилась, давая понять, что это конец. Джиюн испуганно уставилась в окно: они остановились у её дома. Прикусив губу, она взглянула на Донхёна, который выглядел спокойным, словно ничего не происходило. Его уверенность приводила её в ярость; колена дрожали. Он словно играл с ней в «кошки-мышки», зная её потайные желания, зная, что она слаба. Прощаться не хотелось, и от его самодовольного взгляда вдруг родилась потребность причинить ему боль — такую же, от которой страдала она.       Джиюн выбежала из машины, не оборачиваясь. Чувствовала, как её спину жжётт пристальный взгляд. Она шла, повторяя себе: «Не оборачивайся! Только не смотри! Только не смотри на него!» Спасение пришло так же быстро, как она сбежала от человека, с которым больше всего на свете не хотела прощаться. Туён обеспокоенно кружил возле её дома, не выпускав из рук мобильный. Вина окутала её с ног до головы, ведь после новостей Джиюн просто сбежала из дома родителей. Эта эгоистичная мысль вдруг ворвалась в голову. Не разрешая себе задуматься, Джиюн бросилась в объятия чужого мужчины, зная, что Донхён обязательно наблюдает за ними. — Боже, Джиюн! — радостно воскликнул Туён, поднимая её над землёй. — Я так волновался! Где ты была? — Прости. Прости меня! Я была у Лии. Я снова тебя оставила. Ты сможешь простить? — Джиюн посмотрела на него, словно потерянный котёнок, понимая, какое воздействие это окажет на мужчину, который всё это время безответно любил её. — Туён, пожалуйста...       Её виноватый взгляд и дрожащий от вины голос сделали своё дело. Туён кивнул в знак капитуляции и, наклонившись, обжёг её губы своим прикосновением. Сердце неумолимо колотилось, всё внутри протестовало, но Джиюн превзошла саму себя, когда раскрыла рот шире, впуская язык Туёна, который всей своей настойчивостью постарался завладеть ею.       Таким образом, Джиюн ставила жирную точку в их истории с Донхёном. Он смог избежать правосудия, значит, пусть кается, расплачиваясь за свои поступки, пребывая в полном одиночестве.       Всё было закончено.