« Первый Май »

Прошла неделя. Семь дней, что для Ансельма де Вальмона растянулись в семь столетий медленного, мучительного тления. Семь дней, в течение которых слово, брошенное Франсуа за пресным обедом, прорастало в его душе подобно сорной траве – незаметно сперва, исподволь, а затем с такой стремительностью, что он перестал понимать, где кончается его собственная воля и начинается это наваждение. Он пытался сопротивляться. О, как он пытался! Он запирался в своей комнате, приказывая не беспокоить его под страхом увольнения. Он брал в руки книги – те самые, из библиотеки, которую Франсуа уже успел заложить, не спросясь, не предупредив, лишь прислав короткую записку: «Не беспокойся, брат, бумаги – это всего лишь бумаги. Живое всегда ценнее мёртвого». Ансельм читал, но строки расплывались перед глазами, уступая место иным, более навязчивым видениям. Он молился – чему? кому? – но небеса, если они и существовали, молчали, оставляя его наедине с его собственным, всё более нестерпимым беспокойством. Ибо червь, заронённый Франсуа, был не просто червём сомнения. Это был червь внимания. Внимания к тому, что прежде проходило мимо него, не задевая, не оставляя следа. Ансельм, который привык смотреть сквозь мир, словно тот был дурно написанной гравюрой, вдруг начал видеть. И это новое зрение было для него хуже любой слепоты. Он заметил это впервые на третий день после обеда, когда спустился вниз, дабы избежать удушающей духоты своей комнаты. В большой гостиной, где было накрыто к чаю, хлопотала служанка – та самая, что прежде сливалась для него с мебелью, с обоями, с общим, неразличимым фоном. Звали её, кажется, Жанна или Жюли – он никогда не удосужился запомнить. И вот теперь он стоял на пороге, застыв, как вкопанный, и смотрел, как эта девушка, нагнувшись над низким столиком, поправляет сползший чулок. Было в этом движении нечто такое, от чего кровь прилила к его лицу, а дыхание перехватило. Грубая, базальная непринуждённость жеста, белая полоска обнажившегося бедра, мелькнувшая на мгновение, прежде чем юбка снова упала на место, – всё это показалось ему не просто случайностью, но вызовом, сигналом, знаком. Он смотрел на её руки, сильные, загрубевшие от работы, на изгиб спины под дешёвым ситцем, и в голове его, помимо воли, рождались образы, от которых он сам содрогался. Жанна – или Жюли – выпрямилась, заметив его взгляд, и лицо её покрылось румянцем. Она быстро потупилась, пробормотала что-то о чае и выскользнула из гостиной, оставив после себя запах пота и дешёвого мыла – запах, который Ансельм ловил ноздрями ещё долго, с каким-то болезненным, почти животным упоением. В тот же вечер Франсуа, который, разумеется, ничего не упускал из виду, объявил о намерении посетить театр. – «Медея», – сказал он, бросая брату афишу, напечатанную на грубой, пахнущей типографской краской бумаге. – Говорят, актриса, что играет главную роль, – настоящая фурия. В прямом смысле. Она убивает на сцене не взглядом, а… иными средствами. Поедем, Ансельм. Тебе полезно выйти из дома. Слишком долгое сидение в четырёх стенах вредно для пищеварения. И не только. Ансельм хотел отказаться. Слова уже готовы были сорваться с губ: «Я устал», «Мне нездоровится», «Оставь меня в покое». Но вместо этого он услышал собственный голос, произносящий сухое, короткое: – Хорошо. Они поехали. Ложа их находилась в первом ярусе, достаточно высоко, чтобы видеть всю сцену, и достаточно близко, чтобы различать лица актёров. Ансельм сел в тени, отодвинувшись в глубь ложи, так, чтобы его не было видно из зала. Франсуа же, напротив, расположился на виду, разглядывая публику в лорнет с видом знатока, оценивающего товар на ярмарке. Спектакль начался. Медея в исполнении мадемуазель Лакруа была именно тем, что обещала афиша: исступлённой, прекрасной, опасной. Она металась по сцене в развевающихся пурпурных одеждах, её голос то взлетал до истерического крика, то падал до зловещего, вкрадчивого шёпота. Но Ансельм смотрел не на неё. Его взгляд, помимо воли, притягивало нечто иное – ложа напротив, где сидела молодая женщина в платье цвета увядшей розы, с высокой, искусно уложенной причёской и лицом, которое, даже на таком расстоянии, казалось совершенным. Она не смотрела на сцену. Она смотрела в зал, и взгляд её, скользящий, томный, исполненный той особенной, хищной скуки, что отличает женщин, привыкших быть объектом поклонения, внезапно встретился со взглядом Ансельма. Он не отвёл глаз. Не смог. Секунда, другая, третья – и она улыбнулась. Легко, едва заметно, лишь уголками губ, но этой улыбки было достаточно, чтобы мир вокруг Ансельма покачнулся, потерял устойчивость. Он почувствовал, как пол под его ногами превращается в зыбкую, ненадёжную почву, как всё, что он считал истинным – его скорбь, его отвращение, его презрение к плотским слабостям, – рассыпается в прах от одного этого движения женских губ. – Кто это? – спросил он, не сводя глаз с незнакомки. Франсуа, не оборачиваясь, ответил с лёгкой усмешкой: – А, ты заметил. Это маркиза де Сент-Аман. Вдова. Очень богата. Очень свободна. И, говорят, очень… требовательна. Я представлю тебя, если хочешь. В антракте. Или, быть может, позже. Когда ты будешь готов. – Не надо, – выдохнул Ансельм, и голос его прозвучал глухо, почти умоляюще. – Как скажешь, – пожал плечами Франсуа, но в голосе его слышалась уверенность человека, который знает, что рано или поздно его жертва сама придёт туда, куда он её ведёт. Ансельм не помнил, как закончился спектакль, как они вернулись домой, как он поднялся к себе. Всю ночь он провёл без сна, мечась по комнате, пытаясь унять жар, что разливался по телу, лишая рассудка. Он открывал окно – зимний, ледяной воздух обжигал лицо, но не приносил облегчения. Он пил воду – стакан за стаканом, холодную, из графина, – но пламя, горевшее внутри, не желало угасать. Перед глазами его стояло то лицо – прекрасное, надменное, улыбающееся, – и он ненавидел его так же сильно, как желал. Он ненавидел себя за это желание, ненавидел Франсуа, который его в это желание толкнул, ненавидел отца, который ушёл, оставив его наедине с этим миром, полным хищных улыбок и обнажённых женских бедер. Наутро он спустился к завтраку бледный, с тёмными кругами под глазами, но в его взгляде, прежде мёртвом и безразличном, тлело нечто новое – лихорадочное, тревожное, живое. Франсуа встретил его с обычным своим, невозмутимым спокойствием. – Дурно спалось? – осведомился он, подвигая брату чашку шоколада. Ансельм не ответил. Он сел за стол, но к еде не притронулся. – Я хочу, – начал он, потом запнулся, словно слова застревали в горле. – Я хочу, чтобы меня представили. Маркизе. Когда будет удобно. Франсуа поднял бровь. В глазах его мелькнуло то, что можно было бы назвать удовлетворением, если бы Франсуа вообще был способен на столь человеческое чувство. – Наконец-то, – произнёс он ровно. – Я начинал бояться, что ты так и зачахнешь в своей добродетели, как мумия в саркофаге. Сегодня же вечером у неё приём. Будем. --- Приём у маркизы де Сент-Аман был именно тем, чем и должны быть приёмы у молодых, богатых вдов: смесью скуки и разврата, приличий и откровенности, безупречного тона и дурно пахнущих тайн. Ансамбль особняка на улице Гренель дышал той особенной, порочной роскошью, что отличает жилища женщин, которые сами выбрали свою судьбу и не боятся платить за свой выбор. Повсюду были цветы – выписанные из Голландии тюльпаны стояли в китайских вазах, наполняя комнаты тяжёлым, приторным ароматом, смешивавшимся с запахами духов, воска и разгорячённых тел. Ансельм вошёл в гостиную, чувствуя, как сердце его колотится где-то у горла, как ладони становятся влажными, а в голове шумит, словно после долгой скачки. Франсуа, по обыкновению, был невозмутим. Он сразу же растворился в толпе, оставив брата одного – с холодной, жестокой заботливостью хирурга, который не мешает лекарству действовать. Маркиза стояла у камина, окружённая поклонниками. Вблизи она оказалась ещё прекраснее, чем в театре: тёмные, густые волосы, собранные в высокую причёску, открывали безупречную линию шеи; глаза, огромные, влажные, цвета тёмного янтаря, смотрели прямо и смело; платье из тяжёлого шёлка, облегающее фигуру, было вырезано настолько низко, что даже Ансельм, с его неопытностью, смутился, увидев полумесяцы грудей, поднимающиеся над кружевом. – Вы, должно быть, младший де Вальмон, – произнесла она, когда он, сделав над собой усилие, приблизился и поклонился. Голос её был низким, грудным, с лёгкой хрипотцой, придававшей каждому слову оттенок интимности. – Мне говорили о вас. Говорили, что вы в трауре. Что вы скорбите. – Она обвела взглядом его чёрный камзол, и в глазах её мелькнуло что-то, похожее на насмешку. – Но, кажется, скорбь не мешает вам быть… наблюдательным. Я заметила ваш взгляд в театре. Ансельм покраснел. Он чувствовал себя мальчишкой, застигнутым за неприличным занятием. – Я… – начал он и запнулся. – Не нужно объяснений, – перебила она, беря его под руку и увлекая прочь от камина, в более укромный уголок гостиной, где тени от тяжёлых портьер скрывали их от любопытных глаз. – Я люблю, когда на меня смотрят. И я люблю, когда смотрят именно так, как смотрели вы. В этом взгляде есть… голод. А голод, – она придвинулась ближе, так, что он ощутил тепло её тела сквозь тонкий батист рубашки, – голод я умею утолять. Она говорила с ним долго, удерживая его в этом полумраке, ведя беседу, которая казалась лёгкой и непринуждённой, но каждое её слово, каждый жест были рассчитаны, отточены, направлены на одну-единственную цель. Она касалась его руки, поправляла складку его плаща, наклонялась к нему, открывая новые и новые виды на своё декольте. И Ансельм, пьяный от запаха её духов, от звука её голоса, от близости этого прекрасного, зрелого, хищного тела, таял, поддавался, забывал о том, кем он был ещё неделю назад. Когда вечер кончился и они с Франсуа ехали домой в карете, он молчал, уставившись в тёмное окно. Франсуа не задавал вопросов. Он только разглядывал брата с тем же внимательным, холодным интересом, с каким прежде изучал коллекцию бабочек, хранившуюся в отцовском кабинете. – Ну что? – спросил он наконец, когда карета остановилась у подъезда отеля. Ансельм не ответил. Он вышел из кареты, не дожидаясь слуги с фонарём, и скрылся в темноте дома. --- Последовавшие за тем дни были для Ансельма адом. Адом, который он сам себе устроил, но из которого не мог – или не хотел – выбраться. Франсуа, словно дьявол-искуситель, выполняющий свою роль с педантичной жестокостью, подкидывал ему «случайные» встречи с женщинами. Вот, в Пале-Рояль, прогуливаясь по галереям, они «случайно» сталкиваются с молодой графиней, муж которой уехал в свои нормандские поместья и, как поговаривали, не собирался возвращаться в ближайшее время. Графиня была тонка, белокура, робка – совершенная противоположность маркизе. Она смотрела на Ансельма из-под длинных ресниц, краснела, когда он заговаривал с ней, и её трепетное, девичье смущение задевало в нём струны, о существовании которых он и не подозревал. В другой раз Франсуа повёз его в дом на улице Сент-Оноре, где некая дама полусвета, мадам де Б., славившаяся своей библиотекой и своими капризами, устраивала вечера для избранных. Здесь Ансельм оказался в обществе женщин иного рода – куртизанок, чья красота была их единственным капиталом, а тело – товаром, который они умели преподносить с искусством, достойным лучшего применения. Одна из них, рыжеволосая итальянка с глазами цвета морской воды, весь вечер не сводила с него взгляда, полного такой откровенной, животной похоти, что Ансельм, привыкший к лицемерию света, чувствовал себя раздетым, обнажённым, лишённым последних покровов. Он метался между этими женщинами, как муха между паутинами. Сегодня его влекло к одной, завтра – к другой, послезавтра он презирал обеих и самого себя за это влечение. Он хотел – и боялся хотеть. Он жаждал обладания – и отступал в последний момент, испуганный собственной смелостью. В душе его шла непрерывная, изнурительная борьба, где он был одновременно и осаждающим, и осаждённым, и победителем, и побеждённым. Франсуа наблюдал. Ничего не предлагая, ничего не навязывая, он только создавал ситуации, в которых брат должен был либо упасть, либо возвыситься. И чем дольше длилось это шатание, тем яснее становилось Франсуа, что падение неизбежно. Ибо человек, который так отчаянно борется с собой, уже проиграл битву. --- Это случилось через две недели после первого посещения театра. Ансельм вернулся домой поздно, после очередного вечера у маркизы, где он, как и прежде, провёл несколько часов в мучительной близости с этой женщиной, которая дразнила его, обещала, сулила – и откладывала исполнение обещанного, наслаждаясь его страданиями, как кошка наслаждается мучениями пойманной мыши. Он знал, что она играет с ним. Знал, что для неё он – всего лишь очередная игрушка, новый вкус, который попробуют и отбросят, когда он приестся. Но это знание не помогало. Напротив, оно подливало масла в огонь, делая его желание острее, а унижение – сладостнее. Он вошёл в свою комнату, не зажигая свечей. Луна светила в высокие окна, заливая пол призрачным, серебристым сиянием, в котором тени казались живыми, подвижными, полными скрытых, угрожающих смыслов. Он сбросил плащ, расстегнул камзол, но духота, давившая на него, не ослабевала. Напротив, она сгущалась, становилась почти осязаемой, обволакивала его, проникала под кожу, в кровь, в самую сердцевину его существа. Он не мог больше. Не мог ждать. Не мог терпеть. Не мог играть в эти светские игры, где желание облачено в кружево комплиментов, а страсть подаётся под соусом томного безразличия. Он хотел сейчас. Немедленно. Сейчас же. Он опустился на край кровати, не в силах стоять. Тело его горело, пульс стучал в висках, в горле, в паху, и этот ритм, бешеный, неумолимый, заглушал все мысли, все доводы рассудка, все запреты, которые он так старательно возводил в своей душе. Перед глазами его проходили лица: маркиза с её янтарными глазами, графиня с её девичьей робостью, итальянка с её откровенной, животной страстью, Жанна, или Жюли, с её обнажённым бедром, – все они смешались в одно лицо, в одно тело, в один образ, который манил его, звал, обещал такое наслаждение, ради которого стоило забыть о Боге, о добродетели, о самом себе. Рука его, помимо воли, скользнула вниз, к пряжке бриджей. Он вздрогнул, словно от удара, и отдёрнул её. Нет. Нельзя. Он же не животное, не скот, не последний развратник, который… Но тело не слушалось. Плоть, эта вечная, проклятая плоть, которую он так долго держал в узде, восстала, требуя своего, требуя того, что было обещано ей природой, возрастом, самой его человеческой природой. Он застонал – глухо, сдавленно, как стонет зверь, попавший в капкан. Капканом был он сам. Своим телом, своей кровью, своим проклятым, невыносимым, жгучим желанием. – Господи, – прошептал он, не зная, к кому обращается – к Тому ли, в Кого пытался верить, или к тому, другому, чьё имя он боялся произнести даже мысленно. – Господи, помилуй… Но небеса молчали, как молчали всегда. А плоть требовала. И тогда он сдался. Он расстегнул пряжку. Освободил себя от стесняющей ткани. И медленно, с каким-то болезненным, почти истерическим упоением, начал делать то, что делают мальчишки в пансионах, солдаты в казармах, монахи в своих кельях – всё, что угодно, лишь бы унять этот огонь, что пожирает изнутри, лишая рассудка и воли. Движения его были сперва неуверенными, робкими – он стыдился себя, своего тела, этой тайной, постыдной ласки, которой предавался здесь, в темноте, один, как последний извращенец. Но стыд быстро уступил место иному чувству – острому, почти мучительному наслаждению, которое нарастало с каждой секундой, с каждым движением, с каждым вздохом, становившимся всё более хриплым, всё более частым. Он закрыл глаза. И в темноте под веками развернулся театр, куда более яркий, чем тот, что он видел на сцене. Вот маркиза склоняется над ним, её тёмные волосы падают на плечи, её губы, влажные и алые, ищут его губы. Вот графиня, робкая, трепетная, позволяет ему снять с неё платье, обнажая грудь, маленькую, белую, с розовыми сосками, которые он покрывает поцелуями. Вот итальянка – вся огонь, вся страсть, вся животная, необузданная похоть – впивается в него ногтями, кусает, царапает, шепчет что-то грязное, непристойное, от чего кровь закипает в жилах. Ансельм тяжело дышал. По лицу его тек пот, смешиваясь со слезами – он плакал, сам не зная о чём: о своей слабости, о своём падении, о той чистоте, которую он только что безвозвратно утратил. Движения его ускорились, стали судорожными, почти безумными. Тело его выгнулось, как лук, мышцы напряглись до предела, и в следующий миг всё его существо взорвалось ослепительной, оглушительной вспышкой. Он кончил. Судорога прошла, оставляя после себя дрожь, слабость, медленно наступающее опустошение. Он откинулся на подушки, тяжело дыша, чувствуя, как по животу его растекается тёплая, липкая влага. Тело, наконец, успокоилось. Жар спал. Мысли, прежде хаотичные и лихорадочные, начали обретать ясность. Он открыл глаза. Луна по-прежнему светила в окна, заливая комнату тем же холодным, серебристым светом. Ничего не изменилось. Стены, мебель, картины – всё было на своих местах. Только он сам был другим. Или, быть может, тем же самым, но теперь он знал о себе нечто такое, чего не знал прежде. Нечто постыдное, низменное, отвратительное. Он медленно поднялся, подошёл к умывальнику, налил воды в таз. Смочил полотенце, вытер себя, тщательно, дочиста, словно пытаясь смыть не только физическую грязь, но и ту, другую, что въелась в самую душу. Потом сбросил испачканную рубашку, набросил чистый халат и подошёл к окну. Ночь была тиха. Париж спал, укрытый чёрным бархатом неба, на котором, как бриллианты на траурном платье вдовы, сверкали редкие, равнодушные звёзды. Где-то внизу, в глубине сада, ухал филин – звук одинокий, тоскливый, предвещающий недоброе. Ансельм стоял, прижавшись лбом к холодному стеклу, и думал. Думал о том, что только что произошло. Думал о том, сколько дней, недель, месяцев он мучился, страдал, метался, отдавая этому желанию все силы своей души, всего своего существа. Думал о тех женщинах, которые казались ему воплощением недоступного блаженства, о тех взглядах, улыбках, прикосновениях, которые стоили ему бессонных ночей и мучительных дней. И теперь, когда всё кончилось, когда тело его насытилось, а душа, освобождённая от напряжения, снова обрела способность мыслить, он задал себе вопрос, единственно возможный в этой ситуации: И это всё? Да. Это было всё. Несколько секунд судорожного, животного спазма. Несколько мгновений иллюзии, что вот-вот, сейчас, произойдёт нечто великое, нечто такое, что перевернёт его жизнь, наполнит её смыслом, вкусом, цветом. А вместо этого – липкая, тёплая влага на животе, запах пота и семени, да это холодное, равнодушное стекло под лбом. Он ждал чуда. Он получил физиологический акт. Он ждал откровения. Он получил разрядку. И это всё? – повторил он мысленно, и в этом вопросе не было уже ни страсти, ни надежды, ни даже разочарования. Было только одно – скука. Та самая, глухая, безнадёжная скука, от которой он пытался убежать, от которой он надеялся избавиться, припав к источнику плотских утех. Но источник оказался пересохшим, а то, что он принял за живую воду, было всего лишь стоячей, затхлой лужей. Он усмехнулся. Смех вышел тихий, сухой, похожий на кашель. – И это всё, – произнёс он вслух, пробуя слова на вкус. – Всё, на что я потратил две недели мучений. Всё, ради чего я предал свою скорбь, свою память об отце, своё… не знаю даже что… своё достоинство, если оно у меня вообще было. Он отошёл от окна, лёг на кровать, не зажигая свечей. Бельё было смято, пахло потом – он чувствовал этот запах, и он казался ему отвратительным, как запах разложения. Но сил менять простыни не было. Не было сил даже на то, чтобы позвонить слуге. Он лежал в темноте, глядя в потолок, на котором луна рисовала причудливые, дрожащие узоры, и думал. Думал о том, что брат, этот дьявол-искуситель, так ловко подтолкнувший его к пропасти, вероятно, знал этот исход. Знал, что падение не принесёт избавления. Знал, что он, Ансельм, не найдёт в разврате того, что искал, – потому что то, что он искал, не имело отношения к плоти. А к чему оно имело отношение – он и сам не знал. Или боялся себе признаться. В соседней комнате, через тонкую стену, послышались шаги. Это Франсуа, подумал Ансельм. Франсуа, который, вероятно, тоже не спит, который, возможно, ждал этого момента, прислушивался, угадывал. И завтра, когда они встретятся за завтраком, он посмотрит на брата своим холодным, проницательным взглядом, и в глазах его будет то же спокойное, удовлетворённое любопытство, с каким естествоиспытатель рассматривает подопытное насекомое, совершившее предсказуемый, заранее просчитанный манёвр. Ансельм закрыл глаза. Спать не хотелось. Мысли текли вязко, медленно, как та смола, что застывала когда-то в песочных часах его отчаяния. Он не нашёл утешения. Не нашёл избавления. Не нашёл даже того, что называют «греховным наслаждением». Он нашёл только пустоту. Новую, иную пустоту, которая была хуже прежней, потому что прежняя, по крайней мере, была чистой, незапятнанной, девственной. А эта была выпачкана в собственной низости, отравлена привкусом собственной слабости. И это всё, – в третий раз прошептали его губы, и в этом шёпоте не было уже ничего, кроме усталости. Бесконечной, всепоглощающей усталости человека, который понял, что все дороги ведут в одну и ту же бездну, и что на дне этой бездны его ждёт не райское блаженство и не адское пламя, а только одно: та же самая, неизбывная, холодная пустота. Он повернулся на бок, подтянул колени к груди, свернувшись в позе нерождённого младенца, и в этой позе, не смыкая глаз, встретил рассвет. Первые лучи солнца, пробиваясь сквозь тяжёлые портьеры, упали на его лицо, и в этом свете лицо его было лицом старика – усталым, разочарованным, потерявшим последние надежды. Внизу, в столовой, уже накрывали завтрак. Франсуа, вероятно, уже сидел за столом, потягивая шоколад и перелистывая утреннюю газету. Он ждал. Ждал, когда брат спустится, чтобы встретить его взглядом, полным того самого разочарования, которое он, Франсуа, предсказал с такой дьявольской точностью. И Ансельм знал, что спустится. Потому что у него не было больше сил сопротивляться. Не было сил даже на то, чтобы продолжать свою жалкую, никчёмную игру в скорбь и добродетель. Оставалось только одно: принять то, что ему уготовано, и плыть по течению, куда вынесет. А вынесет ли? Или течение это – то же самое, что и пустота? Или оно и есть – та самая смерть при жизни, о которой говорил умирающий отец? Ансельм не знал. И знать не хотел. Он только чувствовал, как в душе его, там, где прежде была надежда, разверзается новая, ещё более глубокая пропасть. И в этой пропасти не было ничего. Ни Бога, ни дьявола, ни брата, ни женщин, ни страсти, ни отвращения. Только холод. Только тьма. Только тишина. И в этой тишине, как далёкий, едва слышный звон, прозвучал его собственный, внутренний голос, задавший вопрос, на который не было и не могло быть ответа: И это всё? Ответа не было. И не будет. Никогда.