Теорема осколков

«Самое страшное наказание — это не боль. Это когда тебе кажется, что ты заслужил ту боль, которую получил». Внутренняя гомофобия — это не то, чему учат. Это то, что въедается в кости, как радиация. Авантюрин вырос не в тепличных условиях академических коридоров. Он вырос там, где слово "любовь" было синонимом слова "слабость", а любое проявление нежности, особенно между мужчинами, было либо оружием, либо товаром. Он знал об этом всё. Он слишком много знал об этом. Сексуальное рабство оставило в нем не просто шрамы — оно переписало его операционную систему. Чувства стали опасностью. Влечение стало угрозой. Его тело помнило всё: чужие руки, холод приказов, боль, которая маскировалась под удовольствие. И теперь, когда его сердце тянулось к Рацио, а разум рисовал нелепые, но светлые картины — прикосновение к его ладони, возможность просто сидеть рядом, не торгуя каждую секунду своего присутствия, — тело и подсознание взбунтовались. "Ты хочешь этого? — шипел внутренний голос, голос его прошлого. — Значит, ты всё еще вещь. Вещь, которая хочет, чтобы ее использовали. Ты не умеешь любить. Ты умеешь только подчиняться и продаваться. А теперь ты хочешь подчиниться мужчине? Снова? Оправдай ожидания, шлюха". Тошнота подкатывала к горлу. Авантюрин сжимал подлокотники кресла так, что костяшки пальцев белели, и смотрел на звезды, пытаясь задушить в зародыше это сладкое, теплое чувство. Он не имел права его испытывать. Это было грязно. Это было унизительно. Это сводило на нет все его усилия стать неуязвимым. А Рацио, следуя логике, делал всё, чтобы усугубить ситуацию. — Авантюрин, — сказал он как-то после успешного завершения сложного этапа расчетов. Его голос был ровным, деловым, но в глазах — тех самых, фиолетовых, которые видели насквозь — было что-то новое. — Завтра в обсерватории открывается выставка астрокартографии эпохи Первого Контакта. Я полагаю, вам, как человеку, умеющему находить выгоду в хаосе, могло бы быть интересно. Авантюрин замер. Его мозг, отточенный для расшифровки намерений, перевел это сообщение мгновенно. Это свидание. Он зовет тебя на свидание. Паника накрыла ледяной волной. — Мне? — голос прозвучал с привычной насмешливостью, но Рацио, кажется, уловил фальшь и долю тревоги. — Доктор, вы меня разочаровываете. Я предпочитаю искусство, которое можно потрогать и перепродать с наценкой. А карты… — он пожал плечами. — Я и так вижу больше, чем хотел бы. Он ушел, чувствуя спиной тяжелый, изучающий взгляд. Рацио не сдался. Это было не в его натуре. Если он замечал закономерность, он проверял гипотезу. — Мне нужен второй эксперт для аудита страховых рисков на станции "Гелиос". Официальное приглашение, — он положил перед Авантюрином конверт. Внутри был билет на двоих в оперу, замаскированный под служебную записку. — Это займет вечер. Опера Верди. "Травиата". О страсти и жертве. Думаю, вам стоит взглянуть на то, как другие люди распоряжаются своей жизнью. Авантюрин прочитал записку. Его пальцы дрогнули. "Травиата". История падшей женщины, которая полюбила. Удар ниже пояса. Рацио словно копался в его душе острым скальпелем. — Я занят, — отрезал Авантюрин, возвращая конверт. — И вообще, доктор, у вас странные методы повышения культурного уровня подчиненных. Люди могут подумать, что вы ухаживаете за мной. А мы оба знаем, что это было бы… неразумно. Слово "неразумно" повисло в воздухе. Авантюрин вложил в него столько яда, сколько смог. Ему хотелось, чтобы Рацио разозлился, оскорбился, отстал. Но Рацио не отставал. Он становился настойчивее. Третий раз был самым страшным. Они работали допоздна. Авантюрин устал, сорвал голос, споря о коэффициенте погрешности. Рацио, выведенный из себя его "алхимическим" подходом, внезапно остановился, сделал шаг к нему и, оказавшись почти вплотную, жестко сказал: — Ты умнее, чем притворяешься. Я это вижу. Прекрати играть в дурака. Я приглашаю тебя на ужин. Не как коллегу. Не как партнера по проекту. Как человек, который хочет узнать тебя настоящего. Без масок. Авантюрин посмотрел в его глаза. Он увидел там не жалость, не похоть, а то, чего боялся больше всего — искренность. Рацио хотел его. Не тело, которое можно купить. А его. Осколки. Мир поплыл. Перед глазами встали образы, которые он годами хоронил в самом глубоком подвале памяти: грязный матрас, чужие руки на горле, голос, приказывающий улыбаться. "Ты нравишься, когда улыбаешься". И теперь Рацио говорит: "Хочу узнать тебя". Значит ли это, что ему снова придется открыться? Снова стать уязвимым? Снова быть использованным, но уже более изощренным способом — через душу? — Нет, — выдохнул Авантюрин. Его голос сел. Он отступил на шаг, врезавшись спиной в стеллаж с оборудованием. — Нет. Оставь меня. Оставь меня в покое, Рацио. Ты ничего не знаешь. Ты… — он сглотнул ком в горле, который душил его. — Ты не знаешь, какой я грязный. Какая у меня история. Не приближайся. В его глазах стоял настоящий ужас. Рацио, который готовился к очередной порции острот, застыл. Он увидел перед собой не высокомерного авантюриста, а загнанного в угол зверя, готового разорвать самого себя, лишь бы не дать к себе прикоснуться. Рацио поднял руки в жесте примирения. — Хорошо. — Его голос был спокоен, как поверхность озера. — Я отступаю. Но, Авантюрин… — он сделал паузу, глядя прямо в расширенные зрачки собеседника. — Моя гипотеза остается в силе. Страх — это не доказательство неправоты. Часто это доказательство того, что вы на верном пути. Он развернулся и вышел, оставив Авантюрина одного в лаборатории. Авантюрин сполз по стеллажу на пол, обхватил голову руками и замер, пытаясь унять дрожь. Он ненавидел себя. За слабость. За страх. За то, что Рацио увидел его таким. И за то, что внутри, глубоко-глубоко, там, где жила последняя живая частичка, он хотел, чтобы Рацио остался. Хотел, чтобы тот сломал эту стену. Но страх был сильнее.