Теорема осколков

«Страх перед неизвестным — это единственный страх, который заслуживает уважения. Всё остальное — производное». Рацио ненавидел работать в паре. Это было не просто профессиональное кредо, а глубокое, выстраданное философское убеждение. Два гения в одном проекте — это не удвоение эффективности, это, как правило, квадратичное возрастание глупости. Однако Совет сенаторов в своем бесконечном "стратегическом видении" решил иначе. Проект "Астральный Каркас" требовал двух заведомо несовместимых компетенций: чистой, стерильной теории, которую мог обеспечить только доктор Вернтас Рацио, и той грязной, алхимической магии риска, живым воплощением которой был Авантюрин. — Не переживайте, доктор, — раздался голос, от которого у Рацио каждый раз непроизвольно сжимались челюсти. Авантюрин вошел в его лабораторию без стука, разумеется. Он двигался с той текучей, почти хищной грацией, которая делала его похожим на дорогого, но смертельно опасного зверя. Яркие, кричащие цвета его одежды казались здесь, среди белых мраморных статуй и стопок древних фолиантов, оскорбительным диссонансом. — Обещаю, я не буду трогать ваши книги грязными руками. — Вы уже их осквернили своим присутствием, — не поднимая головы, ответил Рацио, водя стилусом по голографическим чертежам. — Каков план? Или вы, как обычно, намерены импровизировать, подставляя под удар не только себя, но и всех, кто имеет несчастье находиться с вами рядом? Авантюрин хмыкнул. Он подошел к столу, и Рацио с раздражением отметил запах — не резкий парфюм, а что-то горьковато-сладкое, напоминающее миндаль и старые карты. — План прост, дорогой Рацио. Вы просчитываете идеальную траекторию стабилизации канала. Я обеспечиваю ресурсы и беру на себя "непредвиденные обстоятельства", — он сделал пальцами кавычки. — Моя доля риска. Ваша — безупречная математика. Золотое сечение. — В ваших устах даже геометрия звучит как сделка с дьяволом. — А разве это не так? — Авантюрин наклонился, заглядывая в чертежи. Рацио ощутил чужое тепло, и это ощущение было настолько чуждым его выверенному, одинокому миру, что он инстинктивно отодвинулся. Первый месяц их сотрудничества был именно таким: Рацио отгораживался формулами, Авантюрин — легкомысленными улыбками. Но доктор был слишком внимательным наблюдателем, чтобы не заметить детали. Он заметил, как Авантюрин вздрагивает, когда кто-то заходит ему за спину. Как он, непревзойденный игрок и блефующий маг, вдруг становится неестественно неподвижным, если Рацио в порыве спора повышает голос. И как тщательно, до педантичности, этот человек избегает любых прикосновений. Это было… нелогично. Авантюрин носил себя как товар, как дорогой лот на аукционе: доступный взгляду, но с невидимой, бронированной стеной внутри. Рацио, будучи человеком науки, заинтриговался. Это было противоречие, которое требовало изучения. Он начал замечать то, что было скрыто за маской. Как однажды, после того как экспериментальный канал едва не схлопнулся, убив троих техников, Авантюрин, рискуя собой, стабилизировал его вручную, а потом, обессиленный, прислонился к стене, и Рацио увидел на его лице не привычную насмешку, а абсолютную, ледяную пустоту. Пустоту человека, который уже всё потерял и которому не жаль себя. В этот момент что-то щелкнуло в сознании доктора Вернтаса Рацио. Профессиональный интерес перерос в нечто иное. В острое, почти болезненное желание понять, что скрывается за этим блеском. Авантюрин влюбился не сразу. Это случилось как математическая ошибка в безупречном уравнении — внезапно и фатально. Поводом стало ничтожное событие. Рацио, забывшись, протянул ему чашку кофе. Их пальцы случайно соприкоснулись. Авантюрин отдернул руку так, будто обжегся. Кофе разлился, оставив темное пятно на белой рубашке доктора. Рацио тогда не выругался. Он лишь посмотрел на Авантюрина своими фиолетовыми глазами, в которых вместо привычного раздражения читалась тихая, изучающая тревога. — Простите, — сказал Рацио. — Я не хотел Это простое "не хотел" пробило броню. Авантюрин, привыкший к тому, что мир берет у него силой, хитростью или деньгами, вдруг столкнулся с актом неосторожной, но искренней заботы. И это его сломало. С этого дня он начал проигрывать. Его раздражающая манера болтать уступила место нервной тишине в присутствии Рацио. Он ловил себя на том, что ищет доктора взглядом в общей столовой, что запоминает, как тот любит заваривать чай (ровно три минуты, ни секундой больше), что его голос перестал вызывать желание поспорить, а начал вызывать желание просто слушать. Однажды вечером, оставшись в пустом зале управления, где над голографической картой звездного неба висели их общие расчеты, Авантюрин признался себе: он влюблен. В этого высокомерного, резкого, невыносимо честного человека, который смотрит на него так, словно пытается решить сложное уравнение. И в ту же секунду его скрутило.