Бэд трип Йорвета в паутине Ллос

Утро в Мензоберранзане не приносит света — лишь смену фиолетовых сумерек на удушливую тьму, пропитанную запахом грибных спор. Матрона ждала их в малом зале, восседая на троне из переплетенных костей. Вокруг застыли жрицы, чьи взгляды обещали лишь холодную вивисекцию. — Мой драгоценный консорт, — пропела она, лениво перебирая пальцами по рукояти кнута. — Ты обещал, что этот дикарь с поверхности поймет свое место. Покажи мне его покорность. Йорвет шагнул к Роше. Темерец был прикован к столбу в центре зала. Его лицо было бледным, в глазах еще плескалась ярость, но он помнил ночной шепот эльфа. — На колени, — голос Йорвета прозвучал сухо, безжизненно, как треск сухой ветки. Роше медлил. Его челюсти сжались так, что заходили желваки. Секунда затянулась, превращаясь в смертный приговор. Йорвет видел, как рука одной из жриц потянулась к плетению заклинания «Разрывающей Боли» — магии, которая выворачивает нервы наизнанку. — На колени, Вернон, — повторил Йорвет, и в этом кратком «Вернон» вместо привычного «человек» Роше услышал не приказ, а отчаянный, предсмертный хрип. Роше медленно, со стоном, опустился на суставы. Он смотрел в пол, чувствуя, как позор жжет его сильнее любого клейма. Йорвет подошел сзади, положил руку ему на затылок, заставляя склонить голову еще ниже — к самым сапогам Матроны. Для всех это выглядело как триумф дрессировщика, но Роше почувствовал, как пальцы эльфа едва заметно дрожат, а ногти впиваются в его кожу, передавая безмолвную мольбу: «Терпи. Только терпи». Позже, когда их снова бросили в камеру — теперь уже общую, как высшую «награду» за послушание — Роше осознал истинный масштаб катастрофы. Он сидел в углу, глядя, как Йорвет, шатаясь, пытается смыть кровь с плеч остатками затхлой воды. Матрона была довольна «представлением», но за свою милость она взяла с консорта особую цену в спальне, прежде чем отослать его обратно. Роше увидел на спине эльфа новые отметины — не от плети, а от магического разряда, который оставляет после себя гниющие, незаживающие язвы. И он понял: каждый раз, когда Йорвет «убеждал» Матрону не трогать темерца, он расплачивался за это собственным телом. Каждый кусок хлеба, брошенный Роше, был выторгован очередным унижением, которое эльф терпел на ложе садистки. — Йорвет... — Роше поднялся, его голос сорвался. Он подошел со спины, не зная, можно ли прикасаться к этому живому месиву из шрамов. — Она... она сделала это с тобой из-за меня? Потому что я недостаточно быстро склонился? Йорвет не обернулся. Он лишь сильнее сжал края каменной чаши.— Это не важно, Роше. Ты жив. Ты не в руках жриц. — Это важно! — Роше развернул его за плечо, и эльф вскрикнул от резкой боли. — Ты ж себя в жертвенный алтарь превратил! Ты меня ломаешь, чтоб она тебя жрала заживо? Я солдат, Йорвет! Я должен был сдохнуть в бою, а не смотреть, как ты за меня подстилкой работаешь! Йорвет поднял на него свой единственный глаз, в котором отражалось полное, окончательное понимание их участи.— Ты не понимаешь, Вернон. Если она увидит, что ты мне дорог — она убьет тебя, чтобы насладиться моим горем. Если она увидит, что я тебе дорог — она будет пытать меня у тебя на глазах, чтобы ломать тебя. В этом мире... — он коснулся своего ошейника, — единственная милость, которую мы можем себе позволить — это делать вид, что мы друг друга ненавидим. Роше замолчал, чувствуя, как холод Подземья пробирается к самому сердцу. Он понял, что лямка, которую тянет Йорвет, — это не просто спасение жизни. Это попытка сохранить хотя бы тень рассудка в месте, где сама богиня питается их отчаянием.