Бэд трип Йорвета в паутине Ллос

Бутылка махакамского спирта подошла к концу, а за ней последовала вторая. В заброшенной охотничьей хижине под Вызимой было холодно, но внутри у обоих полыхал пожар. Алкоголь не приносил забвения — он лишь снимал замки с тех дверей, которые они яростно подпирали плечами последние месяцы. Роше сидел на полу, прислонившись к грубому срубу, и его взгляд, затуманенный хмелем, неотрывно следовал за движениями Йорвета. Эльф, наперекор своей обычной грации, двигался тяжело, словно на его плечах всё еще висел невидимый обсидиановый груз.— Знаешь, что самое паскудное, бестия? — Роше швырнул пустую пробку в камин. — Не то, что она с нами сделала. А то, что я теперь не могу закрыть глаза, чтобы не чувствовать... тебя. Твои руки. Твое дыхание. Она отравила мне память, Йорвет. Я смотрю на бабу — и вижу твой шрам. Я пью — и чувствую вкус тех проклятых благовоний. Йорвет замер, сжимая горлышко бутылки. Его единственный глаз лихорадочно блестел в полумраке.— Она забрала нашу ненависть, Вернон. Оставила вместо неё это... липкое, грязное «нас». Я ненавижу себя за то, что мое тело помнит тебя лучше, чем тетиву лука. Они молчали долго, слушая, как трещат дрова. Воздух в хижине стал густым, почти как в тот вечер в Мензоберранзане, но теперь в нем не было магии Ллос — только их собственное, выжженное дотла отчаяние и хмель.— Я хочу... — Роше запнулся, его голос стал хриплым рыком. — Я хочу вытравить её из этой памяти. Переписать всё. Чтобы это было не по её приказу. Не под её смех. Чтобы это был я. И ты. Без цепей. Йорвет медленно обернулся. В его взгляде не было покорности консорта. Была злая, отчаянная решимость.— Ты хочешь забрать это себе, человек? Сделать это своим решением?— Да, — Роше поднялся, пошатываясь, и шагнул к нему, сокращая дистанцию до опасного предела. — Чтобы когда я закрою глаза, я помнил этот вонючий спирт и этот холодный сарай. А не её проклятые пещеры. Йорвет не отпрянул. Он схватил Роше за ворот куртки, притягивая к себе с той же грубостью, с которой они когда-то сходились в рукопашной.— Тогда не закрывай глаз, Вернон. Смотри на меня. Не на консорта. На Йорвета. Это было болезненно и неловко. В их движениях не было нежности — только яростная попытка вернуть себе право на собственную кожу. Они срывали одежду друг с друга так, словно избавлялись от следов чужих прикосновений. Когда их тела соприкоснулись без магии и принуждения, обоих пробила дрожь узнавания и ужаса. Это было их личное изгнание бесов. Без золотых цепей, без зрителей в черных мантиях, в вонючей хижине, пахнущей дымом и перегаром, они пытались отвоевать друг друга у памяти о Матроне. И в этой добровольной, хмельной и горькой близости было больше боли, чем в пытках дроу, но теперь эта боль принадлежала только им.