Рубеж

Утро в квартире Тархановых начиналось с запаха жареного лука и чёрного хлеба. Елена Николаевна стояла у плиты, помешивала картошку на сковороде, не оборачиваясь. Арсений сидел за столом, пил чай, смотрел в окно на серое небо. Илья собирал портфель, перебрасывался с матерью короткими фразами — о школе, о погоде, о том, что опять подорожал хлеб. — Ты вчера поздно вернулся, — сказала мать, не оборачиваясь. — Работа. — Каждый день работа? И в воскресенье? — Всякая работа бывает. Она повернулась, посмотрела на него. Свет падал на её лицо, высвечивал морщины, седину в тёмных волосах. Арсений отвёл взгляд. — Ты на отца похож, — сказала она. — Всеволода. Он тоже молчал. Никогда не жаловался. Работал, возвращался поздно. А я ждала. — Он умер, — сказал Арсений. — Я не умру. — Я знаю, — она поставила сковороду обратно на плиту. — Просто помни: я всегда жду. Илья вышел, хлопнул дверью. Арсений допил чай, надел куртку. У порога мать окликнула: — Арсений. Он обернулся. Мать хотела что-то сказать, но не сказала. Только перекрестила его в спину.

***

Центральный рынок гудел в своём обычном ритме — голоса торговок, стук ящиков, запах дешёвой кожи и жареных пирожков. Арсений с Косым шли между рядов, собирая дань. Косой пересчитывал деньги, записывал в блокнот, иногда перебрасывался шутками с челноками. Арсений молчал, принимал деньги, прятал в сумку. — Смотри, — кивнул Косой в сторону южного выхода. У прилавка с дублёнками стоял Валько. Арсений видел его раньше — цыганский барон, которого все знали, но мало кто знал лично. Валько был пожилой, лет шестидесяти, с морщинистым лицом, одет в дорогую чёрную шляпу и длинное пальто, которое, наверное, стоило как годовая зарплата рабочего. На пальцах золотые перстни, на шее цепочка, не толстая, но заметная. Рядом с ним двое молодых. Один лет двадцати, с резкими чертами лица, в кожаной куртке, смотрел на всех с вызовом. Это был Мирко, внук Валько. Вторая — девушка, черноволосая, смуглая, с серьгой в ухе. Зара. Она сидела на ящике, курила, разглядывала прохожих с ленивым любопытством. — Тархан, — сказал Косой, дёрнув его за рукав. — Это Валько. С ним лучше не связываться. — Я знаю. — Он тебя зовёт. Валько действительно смотрел в их сторону, чуть кивнул. Арсений подошёл. Косой остался в стороне, закурил, делая вид, что не смотрит. — Ты сын Всеволода? — спросил Валько. Говорил он с лёгким акцентом, но чисто, правильно. — Да, — сказал Арсений. — Вы знали моего отца? — Знал. — Валько достал из кармана пачку «Мальборо», закурил, выпустил дым в сторону. — Хороший был человек. Честный. Таких сейчас нет. Арсений ждал. Валько посмотрел на него внимательно, из-под полей шляпы глаза были острые, цепкие. — Ты на него похож. Тот же взгляд. — Он помолчал. — Спроси у матери, почему его убрали. Она знает. — Кто убрал? — спросил Арсений. — Те, кто сейчас у власти, — Валько улыбнулся, но глаза остались серьёзными. — Я сказал достаточно. Мне с твоим отцом не рассчитаться, но ты приходи, если нужна будет помощь. Цыгане помнят добро. Он развернулся, пошёл к выходу. Мирко бросил на Арсения короткий взгляд, Зара тоже посмотрела, но ничего не сказала. У входа Валько остановился, обернулся: — И не лезь пока в это дело. Рано тебе. Они ушли. Косой подошёл, спросил: — Что он хотел? — Ничего, — сказал Арсений. — Пошли. Зара обернулась на выходе, взглянула на него ещё раз. Арсений запомнил её лицо.

***

Вечер. Квартира Серебряковых пахла старыми книгами и сухими травами. Настя сидела за столом, листала учебник по анатомии, но не читала. Серебряков вошёл с портфелем, бросил его на стул, устало опустился в кресло. — Ты чего не ужинала? — Не хотелось. Он посмотрел на неё, помолчал. — Я вчера звонил тебе. Не взяла трубку. — В библиотеке была. — В библиотеке, — он усмехнулся. — А соседка сказала, что ты в парк ходила. С кем-то. Настя подняла глаза: — Ты за мной следишь? — Не слежу. Живу рядом. Люди видят. Он встал, прошёлся по комнате, провёл рукой по корешкам книг на полке. — Настя, я не запрещаю тебе гулять. Ты взрослая. Но я должен знать, с кем ты встречаешься. — С друзьями. — С друзьями из какого района? Она молчала. Отец сел напротив, положил руки на стол. — Я не хочу, чтобы ты связалась с кем попало. Сейчас время такое. Люди с завода в банды уходят, крышуют рынки, убивают друг друга. Ты знаешь, что в городе творится? — Знаю. — Тогда пойми, я переживаю. Ты одна, я на работе допоздна... — Я не одна, — сказала Настя. — Я с друзьями. — С друзьями, — повторил он. — Ладно. С друзьями, так с друзьями. Он встал, взял портфель, пошёл к кабинету. На пороге остановился: — Только будь осторожна, Настя. Люди сейчас разные. Не все, кто улыбается, друзья. Он закрыл дверь. Настя осталась одна. Включила магнитофон тихо, чтобы не мешать отцу. Технология, «Странные танцы». Слушала, смотрела в окно на темнеющую улицу, думала о парне со шрамом над бровью.

***

Кинотеатр «Родина» стоял на углу Московской и Горького, фасадом к скверу. Очередь тянулась от кассы до самого тротуара — шли на «Белое солнце пустыни», фильм, который все видели по десять раз, но другого кино в прокате почти не было. Арсений пришёл раньше, встал в очередь. Настя появилась через пять минут, увидела его, улыбнулась. — Ты уже здесь. — Пришёл рано. — Я вижу. Она встала рядом. В очереди толкались, кто-то матерился, кто-то перекрикивался. Арсений взял её за руку, притянул ближе, чтобы не толкали. — Осторожно. Она посмотрела на их руки, потом на него, ничего не сказала. Впереди началась толкотня — какой-то пьяный пытался пролезть без очереди. Он уже почти прорвался, когда наткнулся на Арсения. — Подвинься, — сказал пьяный, дыша перегаром. Арсений не двинулся. — Подвинься, сказал. — Очередь сзади, — сказал парень спокойно, не повышая голоса. Пьяный шагнул ближе, полез в карман. Настя напряглась, но Арсений не отпустил её руку. Он посмотрел пьяному в глаза, не отводя взгляда. Тот замялся, что-то пробормотал, отошёл в сторону. — Испугался, — сказал кто-то из очереди. Засмеялись. Арсений ничего не сказал. Настя смотрела на него. Он показался ей другим — не тем, кто провожал её до подъезда, не тем, кто молчал на скамейке в парке. Другим. Билеты купили, зашли в зал. Фильм начинался. Настя сидела, смотрела на экран, но думала о том, как он смотрел на того пьяного — спокойно, без страха, без злости. Просто знал, что будет. После фильма пошли пешком. Уже стемнело, фонари горели через один. — Мне было страшно, когда тот пьяный полез. — Я был рядом. — Я знаю. — Она помолчала. — Ты всегда такой? Спокойный. — Не всегда. — А какой? — Разный. Девушка улыбнулась, положила голову ему на плечо. Они шли медленно, не торопясь. У её подъезда остановились. Она достала из сумки яблоко, протянула. — Держи. Ты вчера за яблоками не пришёл. Он взял. Яблоко было красным, пахло антоновкой. — Спокойной ночи, Сеня. — Спокойной ночи. Она скрылась в подъезде. Арсений постоял, глядя на закрытую дверь, потом развернулся и пошёл. Яблоко положил в карман, рядом с иконкой и деньгами.

***

Утром Арсений вышел на улицу. Вместо того чтобы идти в Лётный городок, где он иногда гулял, он свернул в сторону старых пятиэтажек. Дядя Коля звал его ещё вчера, сказал: «Заходи, поговорить надо». Про работу, наверное. Или просто так. Подъезд пахнул мочой и кислой капустой. Дверь в квартиру дяди Коли была не заперта. Арсений толкнул, вошёл. В коридоре было темно. Он прошёл на кухню — пусто. Заглянул в комнату. Дядя Коля висел в проёме между комнатой и кладовкой. Ремень, врезавшийся в шею, лицо синее, язык высунут. Под ногами перевёрнутый табурет, на полу пустая бутылка из-под водки. Арсений остановился. Смотрел долго, не двигаясь. Потом подошёл, обхватил тело, приподнял, чтобы снять петлю. Ремень не поддавался, пришлось искать нож. Нашёл на кухне, перерезал. Дядя Коля упал на пол тяжело, как мешок. Парень опустился рядом, закрыл ему глаза. Кожа уже холодная. — Зачем, дядь Коль? — спросил он в пустоту. Никто не ответил. Тарханов вышел на лестницу, достал сигарету. Руки не дрожали. Он позвонил в дверь напротив. Соседка открыла, увидела его лицо и сразу поняла. — Воды принесите, — сказал Арсений. — И скорую вызовите. Парень не стал ждать приезда. Спустился вниз, вышел на улицу. В кармане лежали деньги, которые дал Хан. Он сунул руку, нащупал иконку, потом яблоко. Яблоко было твёрдым, холодным. Он вытащил его, посмотрел, потом положил обратно.

***

Алла жила на окраине центра, в старом двухэтажном доме с высокими потолками и скрипучими полами. Глеб пришёл вечером, как договаривались. Она открыла дверь, пропустила его внутрь. В комнате было чисто, но бедно — старая мебель, книги на полках, на столе папки с бумагами. — Садись, — сказала она, кивнув на стул. — Чай будешь? — Буду. Она поставила чайник, достала чашки. Глеб оглядел комнату — фотография на стене: женщина в форме, рядом мужчина, тоже в форме, старый, с орденами. — Отец? — спросил он. — Да. Прокурор был. Умер два года назад. — А мать? — В Москве. Одна теперь. Она поставила чашки, села напротив. Разговор не клеился, оба молчали. Глеб смотрел на её руки — тонкие, с коротко стрижеными ногтями, никаких украшений. — Ты из Москвы, — сказал он. — Зачем в Саратов? — Перевелась. Семейные обстоятельства. — Какие? Она усмехнулась: — Вы всегда такой любопытный? — Я мент. Привык задавать вопросы. — А я следователь. Привыкла не отвечать. Она смотрела на него, не отводя взгляда. Глеб выдержал. — Ладно, — сказала она. — Ближе к матери хотела быть. А в Москве работы много. Здесь тоже. — Сёма Гольдман? — И он тоже. Она встала, прошла к окну, закурила. Глеб смотрел на её спину, на тёмные волосы, стянутые в хвост. — Твой брат в опасности, — сказала она, не оборачиваясь. — Сёма начнёт войну. — Я знаю. — Тогда поговори с ним. Уговори уйти. — Он не уйдёт. — Тогда будь рядом, — она повернулась. — Когда он упадёт, подними. Он смотрел на неё долго. Потом встал, подошёл. — Ты всегда такая? — спросил он. — Какая? — Упрямая. — Привычка. Алла не отступила, когда он подошёл ближе. Он взял её за руку, она не отдёрнула. В комнате было тихо, только часы тикали на стене. — Я не хочу, чтобы он погиб, — сказал Глеб. — Знаю.

***

Гаражи за химкомбинатом. Арсений пришёл сюда после того, как ушёл от дяди Коли. Не мог быть дома. Не мог быть на людях. Здесь, среди ржавых ворот и запаха масла, можно было просто стоять, курить, смотреть в темноту. Свет фар выхватил его из темноты. Машина остановилась недалеко. Айслу вышла, поправила куртку. Увидела его, пошла не спеша. — Ты здесь часто бываешь, — сказала она, останавливаясь напротив. — Я уже знаю. — Следишь? — Жду. Не первый раз. Арсений не ответил. Девушка закурила, смотрела на него, прищурившись. — У тебя лицо нехорошее. Что случилось? — Дядя Коля повесился. С завода. Ветеран. Она помолчала. Выдохнула дым, стряхнула пепел на землю. — Я таких не знаю. — Я знал. — Жалко? — Жалко. Она не стала спрашивать почему. Спросила другое: — Ты поэтому здесь? Не хочешь домой? — Не хочу. Айслу кивнула, будто понимала. Докурила, бросила окурок, растёрла носком ботинка. — Мой отец вчера ночью не ночевал дома. Вернулся под утро, от него пахло чужими духами. Мать не спала, ждала. Он прошёл мимо, даже не посмотрел. Она говорила спокойно, будто о чём-то обычном. — Я спросила, где был. Он сказал: «Не твоё дело». Я сказала: «Я не спрашиваю, я говорю: мать не спала». — И что он? — Ничего. Закрылся в кабинете. Девушка замолчала. Арсений не знал, что сказать. Не ждал от неё этого. — Зачем ты мне это говоришь? — Не знаю. Она повернулась, пошла к машине. «Девятка» завелась, фары выхватили кусок стены, погасли. Машина уехала. Арсений остался один. Достал из кармана яблоко. Покрутил в руке, убрал обратно.