Рубеж

3 сентября 1992 года, четверг Утро в Саратове начиналось с запаха Волги и дыма ТЭЦ. Соколовая гора на том берегу тонула в сизой дымке, мост уходил в никуда, а по набережной тянулись вереницы грузовиков к речному порту. Арсений Тарханов стоял перед проходной авиационного завода, сжимая в кармане рабочую карточку, которая сегодня утром стала ничего не значащим куском картона. На воротах висело объявление, отпечатанное на шапирографе: «Завод временно не работает. О дате возобновления будет сообщено дополнительно». Он был невысокого роста, но крепко сбит — широкие плечи, жилистая шея, руки с крупными узловатыми пальцами, которые привыкли держать не только инструмент. Темные волосы коротко стрижены, над левой бровью тонкий шрам, который он получил в шестнадцать, в первой серьезной драке. Лицо с резкими скулами, тяжелая челюсть, глаза серые, внимательные, смотрящие из-под насупленных бровей. Ему было двадцать, но выглядел он старше — сказалась работа на заводе и то, что он уже успел повидать. Собрание началось в семь. Человек триста в промасленных спецовках, в телогрейках, в кепках и ушанках толпились у проходной. Женщины плакали в стороне, мужчины курили «Приму» и «Беломор», матерились негромко, словно боялись, что их услышат. Кто-то принес транспарант: «Верните зарплату». Кто-то просто стоял, опустив руки. Арсений узнавал эти лица. Дядя Коля из литейки, который учил его работать на станке. Молодой Серега из соседнего подъезда, только женившийся. Старый инженер Михалыч, который еще помнил войну. — Тарханов! — окликнул его Косой. Друг детства протиснулся сквозь толпу, хлопнул по плечу. Косой был шире, чем в школе, лицо заросло щетиной, глаза усталые, но цепкие. Он работал на заводе с прошлого года, после армии. Теперь и его сократили. — Слышал, Хан собирает людей, — сказал Косой, оглядываясь. — Говорят, работа есть. Нормальная работа. — Какая работа? — Арсений знал, о чем тот говорит, но хотел услышать. — Ну… охрана. Бизнесмены платят. Свои люди нужны. — Свои? — Арсений усмехнулся, достал сигарету, прикурил. — Это ты про банду? Косой оглянулся, понизил голос: — Тише ты. Не называй так. Сейчас все так работают. Кто не работает — тот голодает. Арсений промолчал. Выдохнул дым, посмотрел на трубы завода, которые больше не дымили. Два года он пытался быть честным рабочим. Два года, и все коту под хвост. — Я подумаю, — сказал он. Косой кивнул, сунул руки в карманы куртки, растворился в толпе. К проходной вышли директор Белозеров и его зам. Белозеров — высокий, грузный, в дорогом костюме, с портфелем, который стоил как зарплата рабочего за полгода. Он поднял руку, призывая к тишине. — Товарищи! — крикнул он. — Я понимаю ваше возмущение. Но завод не закрыт, завод реорганизуется. В ближайшее время начнется приватизация, и каждый из вас получит свою долю. — Когда? — крикнули из толпы. — Когда зарплату дадут? — добавил другой. Белозеров сглотнул, поправил галстук. — Вопросы решаются. Правительство области… — Правительство! — заорал дядя Коля, выходя вперед. — Ты нам зубы не заговаривай! Три месяца не платят, жрать нечего! Толпа загудела. Кто-то кинул пустую бутылку в сторону директора. Бутылка разбилась о косяк проходной. Белозеров попятился, его зам что-то зашептал ему на ухо. — Рабочий комитет соберется в полдень! — крикнул Белозеров и скрылся в проходной. Люди начали расходиться. Арсений остался на месте, глядя на закрытые ворота. Вспомнил отца, Всеволода Тарханова, который умер в восемьдесят пятом, оставив семью без кормильца. Вспомнил, как мать работала на химкомбинате за копейки, как они с Глебом голодали, как он впервые ударил человека в 87-м, чтобы отстоять свое. Он разорвал рабочую карточку на мелкие кусочки и бросил в урну. Клочки бумаги упали на окурки и шелуху от семечек.

***

Квартира Тархановых на улице Танкистов пахла старым деревом, табаком и лекарствами. Елена Николаевна, высокая, худая, с седыми прядями в темных волосах, накрывала на стол, когда Арсений вошел. Ей было сорок два, но выглядела она на все пятьдесят — сказались годы работы на химкомбинате, бессонные ночи, переживания. Лицо с мелкими морщинами, руки натруженные, пальцы в трещинах. — Мой руки, — сказала она, не оборачиваясь. — Глеб придет с Ларисой. Арсений прошел в ванную, долго тер руки под холодной водой. Посмотрел на себя в зеркало — шрам над бровью, тяжелый взгляд. Повернулся, вышел. Глеб пришел ровно в час. В форме капитана милиции, с тяжелым взглядом. Ему было двадцать четыре, но он казался старше — сухое лицо, впалые щеки, под глазами синие круги. Служба в уголовном розыске не щадила. Лариса, его жена, вошла следом — худая, бледная, с синяком под глазом, который она пыталась скрыть тональным кремом. Светлые волосы стянуты в хвост, глаза потухшие. Она не поднимала взгляда, села на краешек стула, сложила руки на коленях. — Здорово, — сказал Глеб, не глядя на брата. — Здорово, — ответил Арсений. Елена поставила на стол картошку с солеными огурцами, квашеную капусту, лук, черный хлеб. Мясо кончилось еще неделю назад. — Завод закрыли, — сказала она, разливая чай. Глеб отложил вилку: — Знаю. Белозеров продает завод. Сема Гольдман скупает ваучеры. Через месяц завод будет его. — Сема? — Елена перекрестилась. — Этот жид? — Мама, — осадил ее Глеб. — Не надо. Он бизнесмен. И у него связи. В мэрии, в Москве. А ты? — спросил он, глядя на Арсения. — Нашел что-нибудь? — Нашел, — сказал Арсений, не поднимая глаз. — Куда? — На рынок. Грузчиком. Глеб усмехнулся, но ничего не сказал. Лариса сидела тихо, почти не ела. Арсений заметил, как она вздрогнула, когда Глеб резко поставил кружку на стол. — Я могу устроить тебя в ГАИ, — сказал Глеб. — У меня есть знакомые. Зарплата маленькая, но стабильная. — Не надо. — Почему? — Я сказал: не надо. Глеб сжал челюсть, посмотрел на брата. В комнате повисла тишина. Елена переводила взгляд с одного на другого. — Хватит, — сказала она тихо. — Оба. Глеб отодвинул тарелку, достал пачку «Примы», закурил. Лариса кашлянула, но промолчала. — Он учится, — сказала Елена, кивая в сторону коридора, где возился младший брат Илья. — Хочет в университет, на исторический, как дед. — Пусть учится, — сказал Глеб. Арсений молчал. Вспомнил деда, профессора Тарханова, который умер в восемьдесят восьмом, за год до того, как все рухнуло. Вспомнил его слова: «Сила без ума — скот, ум без силы — добыча». Глеб встал, надел фуражку. — Я пойду. — Побудь, — сказала Елена. — Не могу. Дежурство. Он поцеловал мать в щеку, не глядя на брата, вышел. Лариса поднялась следом, молча, как тень. Арсений остался на кухне. Елена убирала со стола, не глядя на него. — Мам, — сказал он. — Что? — Я не пойду в ГАИ. — Я поняла. — Ты сердишься? Она остановилась, посмотрела на него. В глазах усталость, боль, что-то еще, чего он не мог разобрать. — Я молюсь за тебя, — сказала она. — Это все, что я могу.

***

Илья Тарханов шел из школы по аллее, обсаженной тополями. Рюкзак оттягивал плечи, там лежали книги по истории, которые он взял в библиотеке. Он был тонким, высоким, с отцовскими глазами — серыми, внимательными. Волосы русые, вечно взъерошенные, на переносице горстка веснушек. На перекрестке его ждали трое. — Слышь, Тарханов, — окликнул Кирпич. Кирпич был старше, шире, лицо в рытвинах, руки в наколках — кресты, купола, что-то еще, что Илья не успел разглядеть. — Стоять. Илья остановился. Сердце забилось чаще, но он не показал страха. Дед учил: не показывай страх. Зверь чует страх. — Денег дай, — сказал Кирпич, лениво жуя семечки. — На общак надо. — Нет денег. — Нет денег? — Кирпич сплюнул шелуху. — А в кармане что? Илья молчал. Кирпич подошел, сунул руку в карман его куртки, вытащил мелочь — рубль сорок. — Это всё? — он сунул деньги себе. — А где остальное? — Нет остального. — А удар держать умеешь? — Кирпич толкнул его в плечо. Илья пошатнулся, но устоял. — Отвали, — сказал Илья, глядя ему в глаза. — Че? — Кирпич подошел ближе. — Ты кому сказал? Второй пацан, которого звали Гвоздь, подошел сзади, схватил за рюкзак, дернул. Илья упал. Сразу получил удар ногой в бок, потом в спину. Он свернулся калачиком, закрыл голову руками. — Не лезь, Тарханов, — сказал Кирпич, наклоняясь. — Ты чушпан. Ты никто. Запомни. Они ушли. Илья лежал на асфальте, чувствуя, как саднит разбитая губа, как болит ребро. Встал, поднял рюкзак, пошёл домой. Ничего не сказал матери. Поднялся на чердак, достал плеер. Вставил кассету, засунул наушники в уши. Сектор Газа, «Лирика». Голос солиста заполнил голову, вытеснил боль. Он закрыл глаза, слушал, покачиваясь. Он решил: больше не будет слабым. Не будет чушпаном.

***

Дом Хана стоял в Заречье, на улице, которая упиралась в железную дорогу. Двухэтажный, из красного кирпича, с высоким забором и железными воротами. Над входом фонарь, который не горел. Арсений не был здесь два года. — Ты пришел, — сказал Косой, открывая калитку. — Пришел. Внутри было шумно. Человек двадцать — кто-то сидел на стульях, кто-то стоял у стен. Арсений узнавал лица. Шуруп — мелкий, юркий, с быстрыми глазами, одет в спортивный костюм, на ногах кроссовки «Адидас». Фантик — бывший студент, бросивший пединститут, в очках и старом свитере, с вечно ироничной улыбкой. Рябой — бывший боксер, здоровый, с разбитым в драках лицом, нос свернут набок, брови рассечены. В кресле у окна сидел Хан. Тимур Халилов, татарин из кузнецов, отсидевший пять лет за разбой. Ему было двадцать семь, но выглядел он на сорок — тяжелое лицо, глубокие морщины, глаза, которые видели слишком много. На пальцах наколки: перстни, купола, что-то на татарском. — Тарханов, — сказал Хан, не поднимаясь. — Говорят, завод закрыли. — Закрыли. — Работу ищешь? — Ищу. Хан посмотрел на него долго, изучающе. Арсений выдержал взгляд. — Умные нужны, — сказал Хан. — Умные редко приходят. Сема Гольдман хочет взять город. Скупает заводы, ваучеры, крышует челноков. Он предложил союз. Я отказал. — Почему? — спросил Арсений. — Потому что он коммерс, а я — хан. Он платит, чтобы ему служили. Я — чтобы служили мне. Разница есть. — Какая? — усмехнулся Шуруп из угла. Хан посмотрел на него, и тот замолчал. — Ты с нами? — спросил Хан, глядя на Арсения. Тарханов вспомнил закрытый завод, пустые тарелки на столе, мать, которая молилась. — С вами, — сказал он. Хан кивнул. Косой хлопнул его по плечу. Шуруп скривился. Фантик подошел, протянул руку: — Давно не виделись, Тарханов. — Давно. На стене у Хана висел плакат с Цоем. Кто-то врубил кассету. «Группа крови» зазвучала из старого магнитофона. Арсений сел на свободный стул, слушал, смотрел на лица.

Теплое место, но улицы ждут отпечатков наших ног

Тарханов думал: это мое место. Теплое. Опасное.

***

Глеб Тарханов сидел в машине на Московской, смотрел на фасад ресторана «Волга». Здесь собирались новые хозяева жизни — те, у кого были деньги, связи, оружие. Сёма Гольдман бывал здесь почти каждый вечер. Рядом с рестораном стоял черный «Мерседес» с тонированными стеклами. Глеб знал эту машину. — Смотри, не высовывайся, — сказал Нефедов, начальник, сидевший рядом. — Это не наше дело. — Чье же? — УБОПа. Или ФСБ. Не наше. — Он скупает заводы, крышует рынок. У него вся мэрия на кармане, — сказал Глеб. — И что? — Нефедов зевнул. — У него есть деньги, связи. И адвокаты. Ты хочешь его взять? Докажи. — Вы знаете, что он делает. И молчите. Нефедов повернулся к нему: — Слушай, Тарханов. Я знаю, кто твой брат. Я знаю, чем он занимается. Ты хочешь его спасти? Не лезь. Работай по мелочи. Лови наркоманов. Составляй протоколы. И будешь жить долго. Глеб сжал руль. Нефедов вышел из машины, хлопнул дверью. Тарханов остался один. Включил магнитолу. Кино, «Спокойная ночь». Смотрел на ресторан, где пировали те, кто держит город, и думал о брате, который сегодня, наверное, пошел к Хану. Он не позвонил. Не смог.

***

Ночь опустилась на город рано. Арсений шел по Летному городку, сам не зная зачем. Здесь было тихо, пахло яблоками и мокрыми листьями. Дома кирпичные, с коваными решетками на окнах, с табличками на подъездах: «Серебряков П.И.», «Кузьмин В.А.». Другой мир. Он сбавил шаг, закурил у подъезда с поломанной дверью. — Опять, — услышал он сзади. Девушка стояла на крыльце с пакетом мусора. Светловолосая, в длинном свитере и джинсах. Лет девятнадцать. — Что опять? — спросил он. — Дверь. — Она дернула ручку. — Заедает. Никто не может починить третий месяц. Парень подошел, толкнул плечом, и замок щелкнул, дверь открылась. — Спасибо, — сказала она. — Вы здесь живете? Я вас раньше не видела. — Нет. Проходил мимо. Она усмехнулась: — Здесь тупик. Дальше только гаражи и пустырь. Заблудились? — Можно и так сказать. Она посмотрела на его лицо — шрам над бровью, небритость, темные круги под глазами. Потом на руки — крупные, с въевшейся грязью, похоже, с завода. Спросила: — На «авиационном» работали? — Да. — Закрыли? — Закрыли. Она кивнула, будто знала. Помолчала. Потом достала из кармана ключи, повертела. — Спать не можете? — Не могу. — У меня тоже. Соседи сверху орут. — Она посмотрела на панельную девятиэтажку, откуда доносилась музыка и чей-то пьяный голос. — Хотите чаю? У нас тихо. Родителей нет. Арсений хотел отказаться, но ноги уже шагнули следом. Квартира была большая, чистая, пахло старыми книгами и сухими травами. На полках тома в переплетах, на стенах фотографии. На одной мужчина в форме, на другой девушка у пианино. Жизнь, которая не имела ничего общего с той, где он был сейчас. — Раздевайтесь, — сказала она, проходя на кухню. — Я чайник поставлю. Тарханов снял куртку, остался в свитере. Сел на табурет, смотрел, как она достает чашки, заварку, банку с вареньем. Движения быстрые, но что-то выдавало напряжение — неловкость. — Меня Настя зовут, — сказала она, не оборачиваясь. — Сеня. — Сеня? — девушка повернулась, улыбнулась. — Как в деревне. — А ты как хотела? — Не знаю. Как-то… серьезнее. Она поставила чашки, села напротив. Разглядывала его открыто, без стеснения, как рассматривают незнакомого зверя. — Ты не похож на рабочего с завода, — сказала она. — А на кого похож? — Не знаю. На человека, который не спит ночами. Он усмехнулся, взял чашку. — Ты чего в Летном делаешь? — спросила Настя. — Друзья здесь живут? — Нет. — А что? — Просто шел. Ноги привели. — У тебя что, проблемы? — У всех проблемы. Она не стала спрашивать дальше. Молчали. В соседней квартире кто-то включил телевизор, за окном проехала машина. Арсений допил чай, поставил чашку. — Спасибо. Пойду. — Подожди, — она встала, достала из буфета пачку печенья, сунула ему в руку. — Возьми. У тебя лицо голодное. Он хотел отказаться, но она уже заворачивала печенье в газету. — Мой отец говорит, что таких, как ты, бояться надо, — сказала она, глядя ему в глаза. — А мне кажется, вас жалеть надо. — Не надо. — Парень взял сверток, сунул в карман. — Не надо меня жалеть. Настя не ответила. Он вышел. В подъезде остановился, достал сигарету. Смотрел на свет в окне, потом развернул газету — печенье, простое, в упаковке «Юбилейное». Сунул в карман, закурил и пошел прочь.

***

Арсений вернулся домой за полночь. В окнах не горел свет. Он открыл дверь, прошел на кухню. Мать сидела за столом, перед ней горела свеча. Икона. — Ты не спала, — сказал он. — Ждала, — сказала она. — Нашел работу? — Нашел. Она не спросила какую. Встала, подошла к нему, посмотрела в глаза. Потом достала из шкафа иконку, маленькую, потемневшую от времени. — Возьми, — сказала она. — Это от бабушки. Перед войной ей дали. Она всю войну с ней прошла. — Я не верю, — сказал он. — Не надо верить. Надо, чтобы она была с тобой. Он взял иконку, сунул в карман. Она перекрестила его. — Я не хочу тебя хоронить, — сказала она. — Не придется. Мать покачала головой, ушла в спальню. Арсений остался на кухне. Достал плеер, вставил наушники. Ария, «Улица Роз». Слушал, смотрел в темное окно. Вспомнил, как в 87-м впервые пошел на сборы, получил пиздюлей от старших, но не сломался. Вспомнил, как отец учил его: «Будь человеком, Арсений. Человеком быть труднее». Он выключил плеер, лег на диван. Икона в кармане давила на грудь. Он не выкинул ее, оставил. В соседней комнате мать молилась. За окном занимался рассвет.