Рубеж

Стадион «Волга» встретил запахом сырой травы и бензина от грузовиков, разгружавших песок за забором. Рябой гонял молодёжь по беговой дорожке. Человек двадцать парней от шестнадцати до двадцати наматывали круги, тяжело дыша, пряча руки в рукава спортивных костюмов. Сентябрьское утро было холодным, изо рта валил пар. — Быстрее, черепахи! — орал бывший боксёр. — Хан сказал: будет война. А вы как бабы бегаете! После бега отжимания на замёрзшей земле. Потом бой с тенью, потом спарринги. Рябой выстроил всех в шеренгу, прошелся вдоль, цепким взглядом выискивая слабых. Остановился напротив Арсения. — Выходи. Спарринг-партнером выбрали долговязого парня по кличке Студент. Тот был выше на голову, руки длинные, но движения неуклюжие. Без перчаток. По правилам улицы — только кулаки, ногами не бить, лежачего не трогать. Студент ударил первым — резко, с разворота. Арсений ушёл, поймал руку, дернул на себя, ударил коленом в корпус, локтем в лицо. Студент упал. Пара капель крови брызнула на серый асфант. — Хватит, — сказал Рябой. Посмотрел на Арсения с интересом. — Тарханов, значит. Крепкий. Будешь в моей группе. Парень кивнул, помог Студенту встать. Тот сплюнул кровь, но руки не подал, обиделся. Рябой уже отвернулся, закурил, стряхивая пепел на траву. Косой подошел, шепнул: — Рябой запомнил тебя. Это хорошо. — Хорошо, — повторил Арсений без выражения. Он снял с кулаков намотанные бинты, сунул в карман куртки. Пальцы саднили, но он почти не чувствовал боли. Только холод и усталость, которая тянулась откуда-то изнутри. Пока остальные заканчивали тренировку, он стоял у забора, смотрел на стадион. Парни его возраста и те, кто постарше, лет двадцать пять, всё это были лица из его прошлой жизни. Тот мир, от которого он пытался уйти два года назад. Теперь возвращался. И, кажется, без сожалений. Рябой дал команду расходиться, но Арсению бросил: — Завтра в шесть. Не опаздывай. Он кивнул. Косой догнал уже за воротами. — Ты как? — Нормально. — Студент злой будет. Он у Рябого любимчик был. Теперь ты. — Мне не нужны любимчики. Косой хмыкнул, достал сигарету, прикурил. — Ты всегда таким был? Ничего не боишься. — Боюсь, — сказал Арсений. — Просто не показываю. Они разошлись у перекрестка. Дома, в пустой квартире, он снял куртку, размотал бинты. На костяшках ссадины, кожа содрана. Замотал свежими, надел рубашку с длинным рукавом. Мать не должна видеть.

***

Кабинет Хана пропах табаком и старой кожей. На столе квитанции, накладные, списки. Кутуш стоял у окна, сцепив руки за спиной. Ему было тридцать два, но он держался с той спокойной уверенностью, которая заставляла старших слушать. Лицо с мелкими, острыми чертами, тёмные глаза, взгляд цепкий, изучающий. Никто в городе не знал, где он появился и откуда у него такие связи с тюрьмами, но все знали: если Кутуш говорит, это весомо. — Сёма прислал человека, — сказал он, не оборачиваясь. — Предлагает встречу. Хочет обсудить союз. Хан отложил бумаги, откинулся в кресле. — Он хочет, чтобы я стал его шестеркой. — Он предлагает пятьдесят процентов. Заводского района. — Заводской район и так мой. — У Семы деньги. Связи в мэрии. В Москве. Он может купить ментов, судей, кого угодно. А у нас что? Арматуры и пацаны, которые бегают быстрее, чем думают. — Ты предлагаешь сдаться? — Я предлагаю договориться. Временно. Пока мы не наберем силу. Хан подошел к окну, встал рядом. — Сема никогда не даст нам силу. Он будет давить, пока мы не исчезнем. Я знаю таких. — Тогда война, — сказал Кутуш. — Ты готов к войне? — Я готов ко всему. Кутуш помолчал, потом тихо сказал: — Сема убьет тебя. И меня. И всех, кто с тобой. — Тогда умрем, — сказал Хан. — Но не сдадимся. Они стояли у окна, глядя на улицу. Мимо прошла женщина с коляской, остановилась у соседнего подъезда, достала ключи. Хан проводил её взглядом. — Тарханов сегодня был на тренировке? — спросил он. — Был. Рябой говорит, крепкий. — Он умный. Это опаснее, чем крепкий. — Ты ему доверяешь? Хан усмехнулся, отошел от окна. — Я никому не доверяю. Даже тебе. Кутуш не обиделся. Он знал, что в их мире доверие — роскошь, которую никто не может себе позволить.

***

Павел Ильич вернулся с работы поздно. Усталый, с портфелем, набитым бумагами. Настя накрывала на стол, ставила тарелки, хлеб, варенье. — Ты поешь, отец. — Не хочется, — он сел, положил голову на руки. — Завод. Рабочие бастуют. Требуют денег. — А что они хотят? — Денег. Как будто я их печатаю. — А тот человек, с которым ты встречаешься... Сема? Он поможет? — Он поможет сохранить завод, — Серебряков поднял голову, посмотрел на дочь. — А ты чего такая задумчивая? Влюбилась, что ли? Настя покраснела, отвела взгляд. — С чего ты взял? — С того, что ты целый день ходишь сама не своя. И пропадаешь где-то. — Я нигде не пропадаю. — Я же вижу, — он усмехнулся, но без насмешки. — Только ты смотри, Настя. Сейчас время такое. В городе всякие шастают, из Заводского особенно. — А что из Заводского? — То, что ты не знаешь этих людей. С завода многие повылезали. В банды идут, в рэкет. Ты держись от них подальше. — Я ни с кем не встречаюсь, — сказала она слишком быстро. — Просто гуляла. — Ну и гуляй, — он встал, взял портфель. — Только смотри. Мне не нужны проблемы. Он ушел в кабинет. Настя осталась одна. Включила магнитофон, сделала тише. Смотрела в окно, думала о парне с разбитой губой. О том, как он стоял у подъезда, как взял печенье, не сказав спасибо, как смотрел на фотографию отца. Странный. Не похожий на тех, кого она видела в Летном. Девушка спрятала лицо в ладони. Глупо. Они виделись один раз. Он даже фамилию не назвал. Сказал «Сеня» и ушел. Но почему-то она уже знала, что пойдет туда снова. Что будет ждать у подъезда. Что будет смотреть в темноту, надеясь увидеть его силуэт. За окном завыла сирена «скорой». Настя выключила свет, легла, но не спала. Думала.

***

ДК «Авиатор» когда-то был гордостью района. Здесь крутили кино, проводили танцы, выступали самодеятельные коллективы. Теперь здание пустовало, окна заколочены, но Хан использовал его для сборов — просторный зал, много выходов, в случае облавы можно уйти незамеченным. В этот вечер собралось человек сто. Молодежь — те, кого называли «скорлупой», жались к стенам, не смея поднять глаза. Постарше стояли в центре, переговаривались, курили, сплевывая на пол. Хан на сцене, в кресле, которое притащили из фойе. — Сёма Гольдман хочет взять наш город, — говорил он, не повышая голоса, но так, что слышали все. — Скупает заводы, ларек за ларьком, улицу за улицей. Предлагает нам стать его охраной. Его шестерками. В зале зашумели. — Но мы не шестерки. Мы хозяева своей земли. Наши отцы строили этот завод. Наши деды воевали за эту землю. И мы не отдадим ее коммерсу. — Не отдадим! — крикнул кто-то из угла. — Сема силен. У него деньги, оружие, люди. Но у нас есть то, чего нет у него. Мы свои. Мы братья. Мы одна орда. Хан поднял руку, показывая на ряды. — Сегодня к нам пришли новые бойцы. Тарханов, Косой, Шуруп, Фантик. Они будут с нами. Арсений стоял в первом ряду, не прятал лицо. Чувствовал взгляды. Шуруп из угла кривился, явно недовольный тем, что его поставили в один ряд с вернувшимся. Фантик улыбался, но глаза были серьезные, тревожные. Когда Хан закончил и толпа начала расходиться, Фантик подошел к Тарханову, протянул сигарету. — Как думаешь, долго мы протянем? — Не знаю. — Я знаю. Пока Сема не придет. А он придет. Он сильнее. — Тогда зачем ты здесь? Фантик выпустил дым, посмотрел на потолок, где когда-то висела люстра. — А куда мне идти? Завод закрыт. Учиться не на что. Мать болеет. Денег нет. Хан платит. Значит, я здесь. Арсений промолчал. У него был тот же ответ. Они вышли на улицу, сели на ступеньки. Вдалеке завыла сирена «скорой». — Ты изменился, — сказал Фантик. — Раньше ты улыбался. — Раньше я был глупым. — А сейчас? — Сейчас я просто живу. Фантик не стал спрашивать, что это значит. Они докурили, разошлись в разные стороны.

***

Соколовая гора. Внизу Волга, мост, огни города. Арсений пришел сюда, чтобы побыть одному. Здесь, наверху, не было слышно ни музыки из окон, ни криков из подъездов. Только ветер и шум реки внизу. Она стояла у парапета, курила, глядя в темноту. Черная «девятка» ждала внизу, у подножия. Парень узнал её сразу. Айслу, дочь Рината Сафина, главы «Татарской слободы». Их пути пересекались на улице, в толпе, но никогда не было повода заговорить. — Ты новый боец Хана? — спросила она, не оборачиваясь. — Откуда знаешь? — Город маленький. — Девушка повернулась. Темные волосы, зеленые глаза, на плече под тонкой курткой угадывалась татуировка — паук. — Тарханов. Брат мента. Был на заводе. Теперь здесь. — Ты много знаешь. — Это моя работа. Айслу протянула сигарету. Он взял, спросил: — И какая у тебя работа? — Смотрю. Слушаю. Делаю выводы. — И какие выводы? Она посмотрела на него, усмехнулась. — Ты похож на моего отца. Такой же... опасный. — Я не опасный. — Все вы так говорите. Она не отводила взгляда, парень не прятал глаз. Ветер трепал ее волосы, она поправила их, закурила снова. — Зачем ты здесь? — спросил он. — Смотрю на город. Скоро он изменится. Сема заберет его. Или Хан. Но изменится. — А ты? Ты с кем? — Я сама по себе. Как паук. Ни с кем. Но всех вижу. Она бросила окурок в темноту, пошла к машине. На полпути остановилась, обернулась. — Ты не похож на них, Тарханов. — На кого? — На тех, кто приходит и уходит. Ты останешься. Арсений не ответил. Она усмехнулась, села в машину. «Девятка» завелась, фарами выхватила кусок дороги, скрылась за поворотом. Парень остался один. Смотрел на город, на огни, которые постепенно гасли. Вспомнил ее слова и подумал: может, она права. Может, он останется. Но остаться — не значит выжить.

***

Гаражи за химкомбинатом. Шуруп привел их сюда, сказал, что двое узбеков ночуют в одном из боксов. Торгуют на рынке, возят товар из Турции, но в общак «Ханов» не платят. Хан сказал: «Пощупайте. Пусть знают, что без нас нельзя». Арсений, Косой, Шуруп. Трое. Шуруп постучал. — Открывайте, милиция. Тишина. Потом голос с акцентом: — Нет милиция. Уходите. — Открывайте, говорю. Дверь открылась. Двое — молодые, смуглые, в дешевых куртках, вязаных шапках. Увидели троих, поняли. Второй попятился, нащупывая что-то за спиной. — Деньги, — сказал Шуруп. — За проезд. За ночлег. За воздух. Узбеки молчали. Один из них, постарше, полез в карман. Арсений хотел сказать, что можно просто забрать и уйти, но не успел. — Надо, — Шуруп перехватил его взгляд. — Хан сказал — пощупать. Значит, надо. Узбек протянул деньги — смятые рубли, доллары, мелочь. Шуруп взял, пересчитал. — Мало. — Это все, — сказал узбек. — Мы бедные люди. — Бедные? А товар? Товар тоже отдашь. Шуруп шагнул вперед. Второй узбек дернулся, полез за пазуху. Шуруп ударил первым, кулаком в лицо. Узбек упал. Старший закричал, пытался защитить, но Косой схватил его, прижал к стене. Шуруп бил лежащего ногами. Тот закрывался руками, но удары все равно доставали — в голову, в корпус, снова в голову. Брызнула кровь. — Хватит, — сказал Арсений. Шуруп не слушал. — Хватит, говорю. — Он схватил Шурупа за плечо, развернул. — Ты че, Тарханов? Хан сказал... — Хан сказал — пощупать. Не убивать. — Он жив, — Шуруп сплюнул. — Подумаешь, крови немного. Арсений посмотрел на узбека. Тот лежал, лицо в крови, дышал тяжело, всхлипывая. Второй стоял у стены, трясся. — Держи, — Арсений протянул деньги, которые Шуруп выронил. — Это ваше. Мы не за этим. Узбек взял, не понимая. Шуруп зашипел: — Ты че творишь? Хан узнает... — Хан узнает, что мы пришли и поговорили. А ты бил, когда не надо было. Я так и скажу. Шуруп хотел что-то сказать, но передумал. Сплюнул, пошел к машине. Косой отпустил второго узбека. Тот сразу подбежал к раненому, помог встать, завел в гараж. — Прости, — сказал Арсений. — Не надо было. Узбек ничего не ответил. Закрыл дверь. В машине Шуруп молчал, злой, смотрел в окно. Косой вел, поглядывал в зеркало. Арсений сидел сзади, смотрел на свои руки. На них была кровь. Не его. — Ты дурак, Тарханов, — сказал Шуруп, не оборачиваясь. — Таких, как ты, убивают первыми. — Может быть, — ответил он. Они высадили его у дома. Арсений поднялся, тихо открыл дверь. Мать спала. Прошел в ванную, долго тер руки с мылом. Вода смывала кровь, но он все равно чувствовал ее запах. Вернулся в комнату, лег на диван. Достал плеер, вставил кассету, засунул наушники. Кино, «Группа крови». Слушал, смотрел в потолок. Руки не дрожали. Это пугало больше всего.