Детская кровь

      2007 год. Густая зима. Яркий, невыносимый свет ударялся о зрачки, раздражая роговицу. Руки сами по себе тянулись к лицу, лишь бы защититься от раздражителя. А от холодного света никуда не убежишь, не спрячешься, если только под детскую кровать не нырнёшь. Но можно ли назвать это детской кроваткой? Только койкой — военной, бездушной, в конце концов жестокой. Но даже так дети могли найти лазейку для веселья и свободы. Они своими лучезарными, полными надежды улыбками и ангельскими взглядами заставляли сердца здешних взрослых растаять, а в растаявших органах и цветы добрые прорастут. Сердца же не железные у них, чтобы не поддаться таким уловкам. Хотя... есть пару, те, что детей забирают с собой. Вот они — самые настоящие гады. Даже среди не самых умных детей это было давно ясно. Все мечтали о том, чтобы не попасться злым «монстрам» на глаза. Детки так этих тварей называли, по основательной причине конечно же. А любимых кликухами обзывали. Ну, не то чтобы обязывали, они любя. В большом помещеним, с белыми, изрисованными идеями стенами, разными цветами и оттенками были рисунки, отметки. Все такие разные и красивые, для некоторых, но для нянь они всегда были красивыми, очаровательными, они часами могли наблюдать, как мелкие от скуки берут карандаши и проводят их рисующей стороной о стену. Порой они сами помогали с этим, идеи подкидывали, из-за чего дети с радостью нянь рисовали, лишь бы поблагодарить и порадовать таким странным способом их любимых людей. Так на стенах этого помещения можно было встретить Тессу. Когда входишь в это помещение, сразу около двери её огромный рисунок вляпался на стене. Мелкоте этот рисунок нравился уж очень сильно, он был подобен щиту, барьеру от тех страшных гадов, которых боится большинство. Да и ночью, когда страшно, просыпаешься в холодном поту, с разбитым сердцем и паникой в руках, видишь лицо, почти что мамы, в сон снова можно без страха упасть, а завтра рассказывать баллады о том, как вчера тебя героически спасла мама. У них нянька по имени Тесса была любимицей всех кто здесь бывал хоть раз, особенно у детей, так как давала им то, чего не давали другие такие же взрослые тёти. Веселья. Все знали, как Тесса любит и сама повеселиться, отдаться детской стороне, которой у неё было полно, — скорее той стороне, которую она и не пыталась скрывать, в отличие от других, и не собиралась как-то прятать или закрывать в клетке, особенно рядом с детьми. Она же последний их свет во тьме, путеводная звезда, по которой они находят счястье. По крайней мере, одна особа так точно думает. Так думала Джей, знала. Была точно уверена в богоподобной натуре их няни. Джей. Та самая «староста» класса, зануда. Её почти все недолюбливали за подлый и не приятный характер, но ей самой было как-то по боку то, что думают о ней «тупые» сверстники, ведь она нуждалась в общении только с одним человеком. Как ни крути, Джей очень сильно любила Тессу, и эта любовь иногда правда пугала остальных, живущих здесь, из-за её ревнивого поведения, чаще всего. Не сразу скажешь, что она ревнует, но если пораскидать мыслишками, то становится очень ясно — яснее всего. Но как бы её ни описывали как одинокую и отстранённую, были у неё пара друзей, буквально пара друзей: Ви и Эн. Но другие называли их приспешниками злой Джей. В лицо, конечно, не бросались такими словечками, особенно при Ви. Она, так сказать, самая жестокая в этой божественной троице. Могла и в лицо влепить, синяк оставить. И няньки ничего не могли с этим поделать: хотя они ругали, наказывали и в «карцер» бросали, лишь бы вразумить, но дух этой девчонки не сломить. Маленькое чудо только агрессивнее становилась, если её как-то наказывать, так что все просто избегали её, так же, как и Джей. В этом они были очень схожи. Проклятие одиночества. Наверное, в их странной троице самым нормальным, как считали остальные, был Эн. Добрый, открытый, послушный, в общем, все идеалы собрал в себе. И радостно делился этим лучиком света. Только никто не мог понять, почему он так увязался за этими двумя опасными девчонками. Зачем так бережно подбирал слова, дабы не обидеть, почему пытался с ними тусоваться постоянно? Ни один ребёнок из этих мест до сих пор не знает точного ответа. Но Тессе почему-то эта странная, своеобразная троица нравилась. Три совсем разных, не похожих друг на друга, как-то сплотились в крепкий узел и до конца ходили вместе, неразлучно, словно крысиный король. И легенды строились о них. До одного события, после которого никто больше не ответит на вопрос: как они сплотились?       — Джей! Джей! — прокричала Ви и с одышкой подбежала к лежащей на полу подруге, еле выбравшись из толпы нагрянувших детей. — Ты Эна не видела? Его что-то весь день не видать, — сказала она, оглядывая всю белоснежную комнату в поисках знакомых, миловидных, добрых черт и, всё ещё с одышкой, хватая ртом побольше воздуха.       — Неа, не видела. И я предпочту дальше не видеть, — коротко бросила серьёзная, и принялась дальше рисовать каракули на листе, игнорируя тень сверху.       — Может, его мальчики снова заперли в комнате? А этот идиот даже не поимет что над ним смеются, — предположила она, ожидая ответа со стороны.       — Ви, если ты снова собираешься проникнуть в комнату мальчиков, то мне придётся рассказать Тесс... — Ви, не дослушав, в попыхах убежала в сторону бесконечных дверей и комнат. — На что я надеялась, — Джей раздражённо встала, выдохнула, отряхнула с себя пыль и без паники, не спеша, отправилась в кабинет «босса». В это время Ви уже мчалась по пустому коридору, приближаясь к комнате под номером девять — там, где с парой мальчишек, одинаковых с ним по возрасту, жил и Эн. Шаги, полные злобы, эхом раздавались по пустому коридору, предвещая что-то точно нехорошее. По крайней мере, дети, ещё не вышедшие из своих комнат, услышали кого-то, кто агрессивно топал в их сторону. Они из интереса выглядывали из-под приоткрытых дверей и наблюдали за дальнейшим, надеясь, что будет очень интересно. Ви бросала короткий взгляд на них — те же, страшась за свою шкуру, прятались обратно, словно сурикаты, дабы не накликать на себя ужасную участь быть избитыми девчонкой. Хоть и сильной, но всё же девчонкой. Наконец ходячее торнадо остановилось у двери и постучало три раза. В мгновение ока кто-то ответил на стук: — Ребята, это вы? Вы пришли меня выпустить? — послышался робкий голос, насильно навеянный надеждой.       — Эн, это я, Ви, — она повысила тон. В голосе появилось лёгкое раздражение из-за услышанных за дверью слов парнишки.       — А-а-а, Ви... — протянул парень. — Я могу всё объяснить. Ты, наверное, думаешь, что надо мной издеваются, а я идиот этого не понимаю, и даже если понимаю, всё равно не могу дать отпор, потому что я слабак. Да? Но это не так. Совсем не так. Это игра. Они предложили мне хорошую игру, вот мы сейчас в неё и играем. Все вместе, не только я один, — не замолкая, тараторил юноша так, что даже через дверь бунтарка устала это слушать. Так что половина сказанного, как легко залетела в одно ухо, так же легко вылетела из другого.       — И вообще, Ви, тебе же запретили быть в этой части корпуса, а зачем ты меня ищешь? Какое-то мероприятие собирается проводиться? Но я не помню, чтобы нам об этом вчера говорили. Устав слышать множество пустых рассуждений и монологов, бунтарка прикинулась, что не слышит Эна, — Я тебя не слышу! Наконец тараторение закончилось, вместо него прозвучал один громкий, визгливый вопрос, — Ты не слышишь?!       Он порой такой... Такой. Подумала Ви и больше не стала отвечать другу за закрытой дверью. Лишь молча потопталась назад, смирившись с тем, что человек, сидящий сейчас в темноте одиноко, никогда не заткнётся, даже если ему приказать. Минуты через три она вернулась, но уже с подмогой в лице Тессы и, конечно, её «помощницы» Джей. Няня несла в руках стопку различных ключей, а оказавшись перед комнотой №9, она села на колено перед дверью и поднесла подходящий ключ к замку, повернула два раза, и наконец бедный мальчик, освободившись, с грохотом упал прямо на спину. Тесса сделала пару шагов назад, чтобы не встать на пути нерасчётливого мальчика, и посмотрела на его сонное личико.       — Ты заснул? — хихикнула она. Он, потирая спину, начал постанывать от внезапно рухнувшей на него боли.       — Да, заснул... А ведь я просто присел у двери, глаза сами по себе закрылись. Тесса протянула ему руку, и тот радостно ухватился за неё, поднялся с места и отряхнулся, затем взглянул на лица девушек.       — Я, наверное, пропустил мероприятие и вы пропустили из-за меня? — грустно пробормотал он, опустив голову, уже собираясь извиняться. Джей и Тесса в недоумении переглянулись между собой.       — Ты, тостер, какое ещё мероприятие? Настолько сильно упал, что ли?       — Джей, не говори так. И да, Эн, ты про какое мероприятие? — с интересом спросила Тесса.       — Ах, пошли уже, балбес, — сказала Ви, схватила его за локоть и начала тащить назад, обратно, в главный зал. — Ничего! Он просто сильно ударился головой, вот и бредит! — последнее, что она сказала, прежде чем пропасть из виду стоящих в недоумении девушек.

***

      Наше время. 2018 год.       — Ну и пошла ты нахуй! — вскрикнула Ворона, с грохотом закрыла дверь и феерично вышла из класса, оставив всех в ошеломлённом состоянии.       — Дверьченко, вернись, а то я позову отца в школу! И за языком следи! — вслед бросила недовольная женщина, угрюмо посмотрела на Лиззи и вздохнула. — Боже Господи, я откажусь от вас в следующем году, нет прям сейчас — начала жаловаться классная руководительница, вспоминая все давно забытые грешки класса: многочисленные жалобы от учителей и, конечно, все произошедшие потасовки между мальчиками. Какой же класс «Б» без всех этих комплектующих? Вот именно — никакой.       — Лиззи, ты же знаешь, нервная она у нас, вот зачем ты лезешь, лезешь к этой! — подошла старая к Розовой, начала возмущаться и кричать, указав на парту Дверьченко.       — Я не виновата в таком противном характере у этого фри... — не договорила горделивая Лиззи, её сбили с хода мыслей. Учительнице надоело слышать эти постоянные оправдания и якобы причины.       — Всё! Хватит уже, вот давно хватит. За этот октябрь ещё одна жалоба. Я откажусь от вас. Окончательно. Худший класс, худший!        Все притихли и молча опустили головы, словно принимая виновность. Лиззи же лишь удовлетворённо подставила руку под подбородок, слегка прикрывая пальцами поднятые вверх кончики губ.       Так ей и надо, — последняя жестокая мысль розовый. Вот сучка, вот сука. Специально выводит меня на нервы и смеётся надо мной. А сколько ни жалуйся на неё, никогда ей ничего не бывает. Ни упрёков, ни наказаний. Пошла нахуй коррупция. Пошла нахуй розовая пизда. В мыслях тонну моветона бросала она ко всем, кто её бесит. Руки мёртвой, раздражённой хваткой схватились за лямки сумки, вены подступили, становясь явнее на бледной от нехватки света коже, а каждый шаг разрушительно раздавался по ярким до невозможности коридорам. Настроение — в ноль: лишь обида, агрессия и полное нежелание возвращаться домой. И на улице снег толпой загасил пространство, ведь месяц октябрь только-только пришёл и вступил за порог. Скоро и весенние каникулы прибудут со всем своим весельем, только вот не до счастья будет Дверьченко, не до счастья будет чуть ли не всем проживающим в этой глухой, забытой деревне: бедной Долл, потерявшей любимого отца; Лиззи, что отчаянно пытается ей помочь своеобразным способом, как издевательство над Узи; и Хану, который ушёл в себя, приглянувшись к запою в надежде умереть. Хотя слов таких не вылетало с его губ прежде, но по его уставшему, бездушному выражению лица было ясно, что мужчина глубоко где то под землёй, вместе с его другом, вместе с его женой. Прошёл с того ужасного конца сентября ещё один мучительный месяц, и без того сложный для двоечницы, так ещё гости в виде полицейских постоянно заглядывали в дом, лишь бы доказать виновность старого пьянщика. Радости больше никакой не было, и люди, и так злые на Узи по какой-то неясной ей до сих пор причине, теперь ненавидят её ещё сильнее.«А Может ли быть ещё хуже?» — постоянно думала Дверьченко, каждый раз возвращаясь к пустому дому и укрываясь от остального мира, тонким слоем одеяла, Но на самом деле может, ещё как может. Одно действие может превратить жизнь Дверьченко в тотальный ад. Но это действие зависит уже не от неё самой, не от глупого отца. Только «человек», имеющий стощий смех, в силах изменить под свои хотелки и так страшный и персональный ад Дверьченко. Её можно назвать богом — в любых смыслах. В очах её поклонников она свет, красота и идол. Но во взгляде её жертв она так же настоящий бог смерти и правитель одного ада или более трёх. Ведь в заточении её когтистых рук находятся сразу три, три потерянных в жутком страхе человека. После нахождения останков трупа некогда живого и радующегося мужчины люди потеряли надежду, ведь все надеялись, думали, что человек пьяный мог устроить что-то удивительное: случайно забрести вглубь леса, оказаться лежащим в объятиях снега и бутылок, но живым. В итоге единственной, кто его обнял, так это кончина. Ох, вы бы видели, как нынче молчаливая Долл так горько плакала у деревянного гроба. Каждый раз наш подросток, вглядываясь в глаза Долл, когда та стояла где то вдалеке, на шухере. Она удивлялась. её бездушному, безразличному взгляду, даже если перед ней сейчас издеваются над таким же как они человекам. Ей она казалась неживой, подделкой и игрушкой в руках Лиззи. А сейчас, услыхав из сплетен о её солёных слезах, Узи наконец поняла, что этот человек точно живой, в отличие от её погибшего отца. Да живая, но бездушная по отношению к бедному подростку. За этот, прошедший в мгновении, месяц произошло много всего: навалилась толпой полицейская бригада, стучались в двери и окна, отец открывал им постоянно и слезливо отвечал на интересующие их вопросы. Спустя месяц его наконец признали невиновным, но те слухи о его жестокой стороне и натуре зверя распространились словно вирус, прыгая по больным и верующим головам. А расплачиваться приходится не абы кому, а самой Дверьченко: её по странной причине начали обвинять, будто то она совершила это зверство. Хотя даже подозрительного отца признали невиновным в убийстве, её саму дети почему-то простить не хотят. Пока Лиззи в живых, кажется, Узи никто не простит за то, что она не совершала. Дверьченко всеми силами и бараньей упёртостью отвечала всем тем, кто мог назвать её чем-то злым. Да, она сама много раз думала о своей злой природе, но не до такой же степени? По крайней мере она думала только о смерти других, но точно не об убийстве. Зачем марать руки? Будто бы ей своих проблем не хватает. В итоге, не найдя по-настоящему повинного, полиция сделала вывод, что бедного растерзали звери. Но все-то знали, все знали, что в краях этих спокойных не водится настолько жестокой дичи. Или водится?       — Узи? — послышался сзади чей-то голос, столь обеспокоенный. Правде чей это голос? Какая причина беспокойства?       — Пошёл нахуй, мудак, мой отец не убийца! — прокричала бунтарка, не оглядываясь назад и ускоряя шаг в надежде убежать из школы, из пандомониума.       — Узи, подожди, куда ты так спешишь-то? Уроки ещё не кончились, — он ускорил шаг. Наконец до слуха Дверьченко дошли нотки знакомого голоса, и тогда она остановилась и медленно взглянула на объект, издавший раздражающий звук. Перед собой она увидела не Ви, не даже её тень. Хотя в глубине души ей хотелось бы взглянуть ей в глаза сегодня, но, похоже, этому не бывать, ни во снах Узи. ни в её ночных раздумьях и странных представлениях, о которых она сама иногда жалеет.       — Норм всё? Может, мне до дома довести? — заботливо предложил парень и сделал пару шагов вперёд, к подруге.       — А тебе это зачем? Маскулинный объект симпатий семиклассниц, — бунтарка недовольно закатила глаза, вернув внимание на дорогу впереди. Парниша подбежал лёгкой пробежкой к Дверьченко.       — Мне классуха сказала тебя вернуть. Она орет на весь класс, это просто капец.       — Ага. И? Пытаешься вернуть, предложив довести до дома? Очень логично.       — Отличный шанс свалить с уроков, не думаешь? — ответил он, усмехнулся, губа в радости поднялась вверх, а глаза прищурились.       — Делай что хочешь, Тэд, главное не беси меня, — ответила она, услыхав кончиком уха из-за спины уж слишком хорошее настроение новоприбывшего.       — Так точно! — ответил тот. Они продвигались по пустым коридорам школы, редко-редко встречались ученики, отправившиеся в уборную. Оказавшись у дверей раздевалки, те взяли свои накидоны, и наконец ноги вступили за порог тихого на этот момент учреждения.

***

      — У нас, всё-таки, праздник? — запыхавшийся парень спросил, путаясь в ногах, торопливо шагая за быстро продвигающейся вперёд девушкой, которой, судя по её быстрой походке, совсем было плевать на мученика, пыхчащего сзади.       — Да нет никакого праздника, дурень, — наконец прорвалось со рта молчаливой Ви, и та быстро повернула на одном из резких поворотов, за ней, щенком парниша.       — Да? — удивлённо переспросил он, не веря своим ушам.       — Да! — протянула она.       — То-то я думал, почему Тесса мне ничего про это не сказала, — прозрел он наконец, приподняв брови, разинув рот в удивлении и лёгком разочаровании. — А мы в зал? — вырвался ещё один случайный вопрос с губ, ненароком уже выбесив этим девушку спереди.       — Ну конечно, мы в зал, куда же ещё? Ты же всегда в зал идёшь этой дорогой, — девушка замолкла, но через пару мгновений снова провозгласился её голос. — Все идут этой дорогой, потому что другой и нет! — раздражённо ответила она стоящему без настроения робкому парнише.       — Извини, Ви, не хотел портить настроение, — словно скуля, произнёс он, пряча свой нос за рукой, подобясь щенку, провинившемуся. Ви не обратила внимания на извинения и скулёж сзади. Тогда ей было не до дела, обидит ли она своими едкими словами или нет, ведь сейчас её волновало совсем не это. Её очень трогало только то, что до окончания игрального дня оставалось всего-то много минут, но не часов. А за эти минуты ничего успеть нельзя, невозможно, и Эн, значит, не успел тоже ничего, в отличие от Ви, которая хотя бы за этот день в руках карандаши держала и проводила по листку. Скучно, конечно, но хотя бы что-то. Девчушка наконец остановилась у входа в уже другое, иное по настроению помещение. Всё те же изрисованные стены, и лица веселящихся одногодок летят по огромному помещению, а там где-то, ссора между быковатым по характеру мальчишкой и какой-то заурядной девчушкой, чуть сзади них — нянька, тревожно пытающаяся их унять, поблизости снова толпа мелких зевак, чьи носы в детском интересе пытаются унюхать да побольше, чтобы потом расплести всё своим друзьям.       Дом всё тот же дом. Неприятные но все же дом. Единственный. Пронеслось приятной волной в мыслях, и Ви повернулась, снова схватила за локоть Эна, потащила внутрь и посадила на пыльный пол, сама же отправилась за карандашами, лежащими в коробочке неподалёку. Только вот из всех разных, интересных цветов осталось-то всего пару оттенков — жёлтый и фиолетовый, никому не нужные цвета почему-то. Странно даже, ведь жёлтым солнце нарисовать можно было, да и звёзды тоже, а фиолетовым много чего, за минуту и не перечислишь. Ви, стоя над лежащими одиноко на полу карандашами, угрюмо посмотрела направо, налево и заметила, что красные, синие, зелёные — всё разобрали дети и довольно пользуются ими по несколько часов. Бунтарка недовольно цокнула, смерилась, взяла оставшиеся карандаши и понесла в руках. Она сломя голову шла вперёд, не замечая преград, то есть детей, появившихся внезапно перед ней. Раздражённо сталкивала с пути тех, кто, по её мнению, мешает пройти. Дети, попавшие под раздачу, лишь косо поглядывали из подлобья на нахальный танк, но фразами никто не осмеливался бросаться, понимая, что эти фразы, видимо, будут последними за этот день, ведь нахальная и в челюсть ударить могла.       — Эн, тут ток жёлтый и фиолетовый, — крикнула она, а как только дошла до Эна, поставила два карандаша перед ним, а сама взяла мячик, который подкатил к её ногам. Как оказалось, небольшой, размером с теннисный, разноцветный мячик был брошен одним мальчиком из банды здешних «бандитов» , в этой жалкой банде, были и обидчики Эна. Они играли во что-то наподобие «лови мячик, если не словил — то лох». Так толпа начала громко кричать вслед «лох» тому, кто не смог словить. Проигравший паренёк, не страшась, горделиво подошёл к Ви, посмотрел в глаза и указал на мячик в её руках. — Дай, — приказным тоном исполнил он и в тот же момент словил на себе угрюмый взгляд девчонки, а затем: — Ты лох, а мячик я забираю себе. После услышанных слов Эн, словно током ударенный, подскочил с места и направился к бесстрашной Ви, которая по выражению лица прямо-таки ждала очередной драки за пустышку.       — Э-э-эй, парни, — прорезался нервный голосок сзади девушки. — Ви, она, ну... ей скучно, и она бы с вами хотела поиграть в мячик, правда же, да? — он отчаянно посмотрел на безэмоциональное личико своей подруги в надежде, что она согласится, но такой расклад совсем не интересовал её. — Нет, не хочу, — та отдала мячик в руки Эна, а сама горделиво скрестила руки. — Мы теперь будем играться мячиком. Тогда нервный парень совсем помрачнел, глядя на отданный шар в слабых руках. К нежной коже подступил озадаченный пот, и совсем не из-за духоты в помещении или белой одежды, на них висящей 24/7, которая не то что в жар бросает, которая не согревает вовсе. — Э? — последнее, что еле вырвалось с губ парня перед тем, как снова началась детская потасовка.

***

      Пустынно. Тишина столь мрачная окутала деревню со всех уголков и близлежащие толпы деревьев. Обычно по утрам, случайно, неслучайно — встретишь птиц, весело чирикающих у тебя под окном, но в этот раз замолкли все те важные аспекты приятной симфонии, которая гладила по мочке ушей, заставляя мурашки пробежаться с головы до ног и вдохновиться теми звуками, звуками, которые играли всегда где-то на заднем фоне. И ветер стих, деревья больше не качаются из-за его рваных порывов дуновений, а человек, гуляющий здесь, может славно, без каких-либо проблем пройтись тут и там, при этом не ловя лицом ужасно прохладный ветер. У домов глаза потускнели, а внутри живностью не пахнет, будто бы ожидая наготове что-то грядущие, ужасное, страшное.        «Он прибудет» — чувствовалось, фразы проговаривались на маленьких семейных посиделках. Как бы странно ни звучало, Узи чувствовала себя странно, ужасно странно. От той мысли, что она живёт с якобы убийцей, по додумкам остальных проживающих здесь. Становилось тошно, бросало то в жар, то в холод, корли руки до изнеможения, ноги сводило к одной точке опоры, лишь бы не упасть, глаза сухие скоро отпадут. А в мыслях бураном, торнадой проносится неявная паника, страх, в конце концов, жуткая ненависть, которая поглотила все остальные чувства. Весьма на хорошей ноте настроения, в отличие от девушки парень поднёс сигарету к огрубевшим от холода губам и глубоко затянулся. Подержав обжигающий дым у себя в лёгких пару секунд, тот с облегчением выдохнул. В небо медленно вылетел красивой фигурой дымок, ненароком попадая и в лёгкие Узи, которая вследствие закрыла дрожащей от холода ладонью область рта и носа, не особо желая вдыхать то, что с радостью пустил Тэд. Из-под ладони прорезался недовольный голос: — Ты когда успел зажечь зажигалку? Тэд обратил внимание на недовольную девушку, а сигарету оборотил в другую сторону, чтобы валящий дым не раздражал и так ходящую без настроения девушку.       — Конечно успел, ты же уткнулась вон в экран телефона, — ответил он и снова затянулся. Узи лишь закатила глаза. Она наконец свой драгоценный телефон вернула в тёплый карман куртки.       — Тебе обязательно курить? Разве курят не тогда, когда у тебя не всё складно в жизни? У тебя вроде-как всё зашибись, — рукой она попыталась отмахнуться от приближающегося яда.       — А мы когда в шестом были, у тебя тоже, значит, не всё складно в жизни было? — посмеялся парниша и наконец опустил сигарету вниз.       — Тогда не считается, — ответила она и преувеличенно надула губы. Затем послышался смешок. — Ты мне, кстати, так и не ответил.       — Нуууу — протянул парень, неохотно отвечая на сложный вопрос. — Невзаимная любовь? — немного нервным и выскочившим ввысь голосом ответил тот и снова глубоко затянулся, только уже без тени удовольствия.       — Невзаимная любовь... Ви? Я думала, ты о ней забыл уже, — произнесла Дверьченко и рассмеялась. Хохот вороний был слышен со стороны девчушки, из-за чего ранее тихая до невозможности деревня хоть на капельку оживилась.       — Как бы не так, хах, — и снова парниша глубоко затянулся. Бунтарка, заметив на лице мелкое недовольство у ранее спокойного знакомого, стала чуть тише, примолкла на полминуты перед тем, как разрушить давящую тишину, вдруг взвалившуюся на них после вороньего смеха.       — Ты её за что любишь? — вдруг сорвалось с замёрзших губ девушки. Тэд удивлённо повернул голову к Узи, а сигарету, которую он неустанно использовал по назначению, опустил, словно готовясь произнести шикарную речь.       — Нууу, она жутко красивая, добрая, можно сказать, весёлая, — промямлил он небольшую речь и резко остановился. — Зачем спрашиваешь?       — А почему бы нет. Хотела убедиться в том, что ты лох. Ты же знаешь, что у тебя с ней всё равно ничего не получится, — с издёвкой произнесла она и пошла дальше, как ни в чём не бывало, перебирая ножками по сугробам, не стыдясь за сказанное. Парень бросил на рыхлый снег сигарету — та потухла моментально, не оставив за собой и капельки того горючего красного света. Он побежал за быстро ускользающей, словно змея, девушкой. — Дверьченко, да ты не в настроении, — со смешком вылетело изо рта.       — Тэд, я тебе факты говорю. Вот представь: такая крутая, красивая девушка, как она, влюбится в тебя? Взаимность в чувствах будет? — та сделала акцент на последних словах, подчёркивая, что такой, как Тэд, не достиг того уровня, чтобы кадрить женщин не по его «уровню».       — Ты не знаешь, на что я способен, у меня за спиной горы фанаток. Мне ведь до сих пор на 14 февраля пишут открытки, представляешь?       — Ага, семиклассницы только не в счёт, особенно когда у тебя дело с училкой, — она подняла одну бровь в ожидании достойного ответа.       — Пф, всего-то три несчастных года разницы, или ты думаешь, она уж слишком стара для меня?       — Я думаю, что это ты мелкий, — уверенным тоном вылетело с немного потрескавшихся губ девчонки.       — А ты словно нет, — закатил глаза парень и скрестил руки в недовольный замок, словно маленькая обидчивая девочка.       — Ну я помудрее тебя буду, — похвасталась Узи, бросив на него свой уверенный взгляд, блеснувший среди деревянных пустот.       — Хвастовство, дело не прикольное, Дверьченко, — взамен бросил парень. Дверьченко резко остановилась. Тот размеренный шаг прекратился, вместо него — глухое ничего, лишь собственное дыхание, которое перебило остальные звуки, и некое странное, почти неуловимое чувство паники и страха перед чем-то, чего нет, а вроде и есть. Пот подступил к фарфоровой коже в этой холодной зиме. Та взглянула на пустое окно, видневшееся из опустившейся ограды, в паре шагов перед ней стоял дом, её собственный, но такой чужой, будто бы никогда не был знакомым или близким, словно она видит этот мрачный дом впервые. Но даже так не дом был причиной внезапно рухнувшей паники. Что-то или кто-то было причиной. Узи оглянулась, вокруг лишь пустоты, белая непримечательная земля, голые кряхтящие деревья, и их ветви качаются медленным бальным танцем. Дома, заборы, в конце концов люди. Вон мужчина, который вышел нарубить дрова, или та женщина в огромной тёмной шубе, идущая с пакетами в руках. Повороты головы направо и налево не решали проблему, а лишь сильнее усугубляли, как бы та ни старалась выхватить хоть какой-нибудь силуэт, ничего не получалось. Она видела только то, что не вызывает страха, а совсем наоборот, успокаивает, но в этой спокойной среде был кто-то, кто совсем не вписывается в рамки хорошего, спокойного.       — Узи с тобой всё хорошо? — парень дотронулся плеча подруги. Лёгкое, почти неощутимое, через слой куртки, касание вырвало паникующую девчонку из транса.       — А? А да, да, всё норм, я просто что-то услышала, — она соврала, конечно соврала. Не будет же она рвать нормальные отношения с последним человеком, кто к ней хорошо относится, ведь после утверждений Дверьченко о том, что она ощутила чей-то пугающий взгляд, любой собеседник начал бы сомневаться в её адекватности. Она в последний раз оглянула белые просторы, в последний раз убедившись, что там никого нет, нервно подправила выпирающие из-под шапки лоскутки тёмных волос и повернулась к ограде своего дома. — Ну спасибо тебе, Тэд, довёл даму в беде домой, теперь иди гуляй, — она шутливо отмахнулась рукой, мол: «всё, свободен».       — Какая честь — вас довести до порога дом... до калитки, — сам себя подправил парень и по-джентльменски сделал глубокий поклон не в своём стиле и поплёлся не спеша в другую сторону. Узи открыла хриплую калитку и через десять шагов оказалась у двери дома. Она достала ключи из кармана и собиралась уже открывать дверь, но странная мысль вдруг вспыхнула ярким огнём, как та зажигалка, которой пользуется Тэд. Эта мысль заставила руку остановиться в паре сантиметров от замочной скважины. Её взгляд метался то на ручку двери, то на уходящую вдали фигуру парня. Отдых от разговоров или отдых от одиночества? Мысль ударилась о стены черепа, звонко отдавая в уши. Сложный выбор предстояло сделать. Но в последнюю минуту она наконец решилась произнести предложение, от которого самой стыдно до невозможности. — Тэд! — обернулась к уходящему парнише.       — А! — сразу ответил он.       — Го гулять!       — Щас?!       — Да!       — А я не могу! Только после того, как сделаю домашку! Ворона не стала больше надрывать свой голос, дабы ответить, и просто показала палец вверх. Тэд заметил этот знак согласия и кивнул в ответ. — Спишемся! — последнее, что он радостно крикнул перед тем, как пропасть за домом. На снегу он оставил за собой следы ярко выраженных ступней обуви примерно 39 размера, и Узи, которая после его ухода почувствовала некое опустошение, тягостно опускающее её под землю.       Ну, теперь домой. Провернув ключ два раза, захолустная дверь открылась, рассекая тишину своим скрипом. Куртка оказалась на старой вешалке, немного пыльной у самого основания. А обувь неаккуратно брошена на коврике, который давно, по пыли, собравшейся на нём, не протирали. Кому протирать-то? Любящий отец-одиночка с самого детства девочки прибирал дом, устраивал генеральные по субботам, которые, к слову, Узи всей душой ненавидит, дабы чисто было дома и свежо, под стать людям, проживающим здесь. Но такие времена ушли, пролетели мимо Дверьченко, оставив ту в изумлении. Первые дни после пропажи его собутыльника было тяжело. Пьяный идиот плакал, рыдал, мучительно постанывал в своей рабочей комнате или на кухне, обвиняя себя во всём, начиная с кончины друга, заканчивая кончиной жены, которую тот никогда не умудрился упоминать после того, как Узи стукнуло девять лет. Он предпочёл забыть о своей любви, заснуть долгим сном и жить теми немногими вещами, как выпивка, работа, дом. Только такой расклад совсем не по душе девятилетней Дверьченко. Маленькая расхитительница спокойного настроения всегда ждала отца, сидя одна под дверью, пока тот не придёт с работы и не угостит её хоть чем-нибудь. Изголодавшая девчонка кругами ходила по дому, рыская там и тут в надежде наткнуться на что-то интересное, на что-то, что скрасит скучные дни, пролетевшие словно ветер, пока бедной не исполнилось 15 лет. Пятнадцать — число дьявола, число, когда отец, обрёкший дитя на муку одиночества, вдруг решил прилипнуть к ней, словно хорошо работающий магнит, будто собака грязная, уличная, ищущая в других внимание, которое сам не удосужился подарить той, кто всегда терпеливо ждала его у подножья двери, со слезинками, детскими, невинными. Всё детство прошло в одиноком ожидании, в этих пустых и черствых, давящих со всех сторон стенах. Некуда бежать, негде ловить счастье. Узи прошла на кухню, ватные, уставшие ноги очутились рядом с мутно звенящим холодильником. Дверца открылась, и, на удивление, там стоял борщ на одной из грязных полок. Вполне неплохо для этого дома.       Жаль хлеба нет. Приметила она и вытащила борщ. Всё вернулось на круги своя, нет больше того заботливого отца, если он, конечно, когда-либо существовал. Днями и ночами он гниёт в своей мастерской, приобняв в руках зелёную бутылку очередного алкоголя, словно прячется от осуждения, которое встретит его вне дома с распростёртыми объятиями. Совсем забыл о той, кто тоже здесь живёт, и на самом деле взрослой Узи это нравилось — нравилось, что он к ней больше липнуть не будет. Может, в детстве было страшно оставаться одной, но сейчас ей не девять, а семнадцать. Приподнеся ложку борща ко рту, та чуть не выплюнула то, что успело попасть в ротовую полость. Борщ оказался невкусным и, скорее всего, протухшим. — Вот дерьмо. Что, блять, туда добавили?! — раздражённо промялила она и поспешила к раковине, опершись обеими руками о её края. Наконец она выплюнула то, что вызвало сильное отвращение. Только вот этот отвратительный вкус отдавался в нёбо и горло из-за чего Узи решила нахлебать воды. После такой продлянки у недовольного подростка пропало желание совать в рот единственную еду в доме, поэтому она отправилась в свою комнату, переборов урчащий живот. Дверь открывается, в неё заходит Узи и с ходу бросает сумку куда подальше от глаз, словно надеясь, что завтра наступят долгожданные каникулы. Книги внутри жёстко ударились о пол, издав характерный звук. В прошлый раз из-за такой привычки двоечницы тетради порвались, а листы повыпадали, из-за чего к ней придралась орава учителей со своими претензиями. Но она ничему не учится. С неё спадает юбчонка, а после и толстовка цвета мрака. Она садится на неубранную кровать и начинает снимать с себя последние ткани, прикрывающие её от взглядов разбросанных повсюду плюшевых игрушек и фигурок аниме-персонажей. Оставшись в тонкой майке, она ощутила мурашки, вдруг пробежавшие морфоном по хрупкому телу. Холодно не было, совсем нет.       Все форточки закрыты к тому же, — пробежала мысль моментально. Это было что-то иное. Снова это пронзительное чувство чьего-то взгляда, словно кто-то стоял поодаль и наблюдал за каждым действием, наполняя каждый уголок своим гнетущим присутствием. Глаза тревожно рванулись в поисках причины, но выхватить хоть какую-либо фигуру не удалось. Обычная, с виду грязная комната, и дверь была закрыта. Тогда подросток обернулась к окну. Сделав пару смелых шагов, её зрачки остановились на одной странной вещи. Лежало что-то тёмное. На наружной стороне подоконника лежала дохлая варона. Её голова была свернута в неестественной позе, крылья сломаны куда ни глянь, дохлая птица мало-помалу начала скатываться вниз, а снег прилипал к правому крылу. — Ч-чего... — Узи отпрянула, глаза словно бусинки в немом удивлении застыли на одной точке. Сердце бешено колотилось под рёбрами, и слышалось её тревожное биение повсюду. Не томясь, она решилась взглянуть в окно снова, убеждая себя в том что эта галлюцинации. Но кроме лежащего силуэта вороны ничего не виднелось. Улица как улица, заборы, знакомые давно, немного опустившиеся под землю, а где-то там фонарный столб, который скоро собирается мерцать... и снег. Снег? На снегу, — Следы... Тогда Узи побледнела, словно труп, которым всегда хотела стать. — Черт, что это, — от пустого мнимого взгляда отвлек звук, звук упавшего тушца на мягкий снег — это ворона наконец опустилась до точки невозврата. Дверьченко в момент схватилась обеими руками за хват и открыла окно, наплевав на вещи, стоящие на поверхности подоконника. Фигурки, различные манги и листы изрисованной бумаги полетели вниз. Она посмотрела на птицу, мертво спящую на снегу, и на странные, подозрительные следы, смахивающие на человеческие. В тот же момент на телефон приходит уведомление, чем очень сильно пугает и так напуганную до чёртиков Дверьченко. Та моментально закрывает окно и бежит к телефону, спокойно лежащему на кровати.       «Я всё» Видит она на одном из сообщений.       «Ты домашку точно делал? Уж больно быстро», — напечатала она слегка дрожащими руками и каждый раз поглядывая на окно.       «А я быстро сделал», — ответил парень сразу, и снова начала что-то печатать.       «Выходи»