Две Вселенные

      — Мина, я же не отказываюсь, просто не совсем понимаю данную необходимость. — Он по привычке прикусывает губу — всегда так делает, когда волнуется или думает, чуть прокручивается на стуле, обводя взглядом стены, которые успел изучить до последней трещинки на штукатурке.       — Ну, Джисооон, — слышит он канючащий голос Мины из динамика телефона, который стоит на столе, прислонённый к подставке для ручек, — так ведь нам будет проще, да и тебе ближе.       — Ближе минут на десять? — Хан саркастично приподнимает бровь и машет свободной рукой, так будто собеседница его видит. — Тем более я, кроме тебя, у вас в офисе никого и не знаю. — Он звучит почти отчаянно, потому что понимает: эта экстравертная фурия всё же его уболтает.       — Джисон, у нас прекрасный коллектив, и ты в него идеально впишешься, — он слышит, как Мина улыбается, шурша на фоне бумагами, и почти видит её — как она перекладывает документы, прижимая телефон плечом к уху. — И я наконец познакомлю тебя с моим парнем. Я уверена, вы подружитесь.       Она говорит что-то ещё, Хан не особо слушает. Про парня своей подруги он знает, кажется, всё — конечно, она ведь говорит о нём в любую свободную секунду. Минхо. Это имя звучит в её устах так часто, что оно уже въелось в память, как припев надоевшей песни, которая почему-то не выходит из головы.       — Ладно, ладно, — перебивает он её, закатывая глаза. — Только если ты мне поможешь с переездом. Моя машина на ремонте.       — Ессс, — шипит Мина по ту сторону, и он слышит, как она хлопает ладонью по столу — от радости, — я лично приеду за тобой и прослежу, чтобы ты ничего не оставил в своём унылом кабинете.       — Он не унылый, — пытается защититься Хан, ойкая: он слишком сильно прикусил губу — снова будет кровить. Он проводит языком по ранке, чувствуя знакомый металлический привкус, и морщится. Эта привычка когда-нибудь доведёт его до того, что губы будут вечно в шрамах.       — Да, да, — буднично отзывается Мина, и он слышит, как она перелистывает какие-то бумаги, — давай времени до четверга, чтобы утром я приехала уже к собранным коробкам.       — С ума сошла? Я ведь даже заявление ещё не подал, а сегодня уже вторник.       — Ой, больно нужно Им Таку твоё заявление. Я сейчас с ним переговорю. Давай. Бай.       — Стой! Мина, не надо! — кричит в ответ Джисон, но понимает, что абонент уже не абонент. Он смотрит на тёмный экран телефона, на своё отражение — растерянное, с прикушенной губой.       — Блиииин, — стонет он протяжно, утыкаясь лбом в стол. Мина когда-нибудь доведёт его тихую размеренную жизнь до того, что он перестанет узнавать самого себя.       Он осмотрел свой и правда невзрачный, но очень близкий ему кабинет и вздохнул — уезжать не хотелось. Здесь всё было привычным: выцветшие жалюзи, которые он так и не поменял, стол, на котором остались царапины от его же ручки, когда он в первый месяц работы нервно чертил линии на столешнице, подоконник, на котором зимой остывал его кофе.       Но Мина права: здесь он точно зачахнет в своём интровертном мирке.       Он провёл пальцами по столешнице, собирая невидимую пыль, и подумал о том, что через несколько дней этого кабинета больше не будет. Что он будет сидеть в углу, среди чужих людей, и делать вид, что ему не страшно.       «Ничего, — сказал он себе. — Просто работа».

***

      — Давай мне ещё эту коробку.       Мина стояла в дверях, уперев руки в боки, и смотрела на него с таким видом, будто он сейчас начнёт спорить, а она уже приготовила тысячу аргументов. Джисон знает этот взгляд — он означает, что спорить бесполезно.       — Мина, я сам отнесу, они все тяжёлые.       — Да-да, — отвечает она и хватает одну из коробок, даже не поморщившись, — ты сначала догони.       Она вылетает в коридор, и её шаги гулко отдаются в полупустом здании. В её походке всегда было что-то от урагана — стремительная, неуправляемая, сметающая всё на своём пути.              Джисон закатывает глаза, слабо улыбается и идёт следом за бодрой, весёлой девушкой, которая умудряется шагать быстрее обычного с тяжёлой коробкой в руках. Сам он отстаёт, неся две такие же, чувствуя, как пальцы впиваются в картон, а вены на руках вздуваются от напряжения.       Он благодарен, что в его жизни появился такой человек, как Мина.       Жизнерадостная и активная, она на встрече стажёров, подошла к нему, когда он сидел в углу, вжавшись в стул, и смотрел на всех испуганными глазами. Она разговорила его так, что он забыл про неудобство, некомфорт и тот самый страх перед незнакомыми местами и людьми. Её голос тогда был ярким, громким, и в этом шуме он почему-то не захотел спрятаться. И умудрился пройти собеседование, куда вскоре логистом прошла и сама Мина.       Знакомы год, но кажется — что всю жизнь.       Он помнит, как она появилась в его кабинете в первый рабочий день с двумя кружками кофе, одну из которых протянула ему, и сказала: «Ну что, коллега, работать будем или дружить?». Он тогда не знал, что можно и то, и другое. И, вообще был в шоке, ведь она работала в другом офисе.       Именно Мина помогла ему социализироваться на этой работе. Подталкивала к коллегам, тащила на обеды, упрашивала участвовать в корпоративных посиделках, но он не ходил — с коллегами со своего офиса, он так и не признакомился. Она же помогла ему, когда его бросил парень.       Он углубился в воспоминания о том времени, когда ему было плохо, и он боялся ей рассказать почему. Ведь это означало признаться, что помимо женщин ему нравятся мужчины. Он готовился к худшему — к долгой паузе, к холодному взгляду, к вопросу «почему ты не сказал раньше?» и каково же было его удивление, когда, наконец собравшись с силами и приготовившись к вечному осуждению и неприятию, он услышал простое: «Ну и козёл твой бывший».       Она сказала это так, будто не было ничего особенного в том, что её новый друг, скажем, не совсем традиционной ориентации. Будто это было самым обычным делом на свете.       Тогда он впервые напился так, что потом целый месяц одно упоминание алкоголя вызывало тошнотворные спазмы.       — Хани, где витаешь?       Голос Мины выдёргивает его из воспоминаний. Он моргает, понимая, что стоит посреди парковки с коробками в руках, а она уже открыла багажник и смотрит на него с хитрой улыбкой.       — А?       — Ставь, говорю, коробки. — Она звонко смеётся, запрыгивая за руль небольшой иномарки, и хлопает ладонью по пассажирскому сиденью, окончательно выдёргивая Джисона из пучины памяти.       Её смех — громкий, заразительный, такой, что хочется улыбаться даже когда на душе скребут кошки — разносится по пустой парковке, отражается от стен старого здания, где он проработал почти год.       Джисон ставит коробки в багажник, чувствуя, как затекли плечи. Смотрит на здание, на окно своего кабинета. Там сейчас пусто.       — Да-да, — произносит он, передразнивая тон подруги, и снова слышит её смех — теперь уже из открытого окна машины.       Может, и к лучшему, что теперь они будут работать в одном офисе.       Он садится на пассажирское сиденье, пристёгивается, чувствует, как нагретая солнцем ткань касается спины. Мина вставляет ключ зажигания, и двигатель оживает с тихим урчанием. В машине пахнет её духами — цветочными, сладкими, такими же яркими, как она сама.       — Ну что, Хан, — она поворачивается к нему, улыбается, и в её глазах — предвкушение, — готов к новой жизни?       Джисон смотрит на неё, на её улыбку, на её руки, уверенно лежащие на руле, и чувствует, как внутри отпускает последнее напряжение.       — Не то чтобы у меня был выбор, — отвечает он, и она смеётся, выруливая с парковки.       Они выезжают на главную дорогу, и город начинает проплывать за окном — знакомые улицы, знакомые здания, знакомые светофоры. Джисон смотрит в боковое зеркало, на здание, которое становится всё меньше. Он переводит взгляд на Мину. Она что-то напевает себе под нос, постукивая пальцами по рулю в такт. Солнце падает на её светлые волосы, делая их почти золотыми.       — Спасибо, — говорит он неожиданно для себя.       Она поворачивает голову, удивлённо приподнимает бровь.       — За что?       — За всё, — он пожимает плечами, чувствуя, что слова выходят слишком серьёзными.       Мина смотрит на него секунду, потом её лицо смягчается. Она протягивает руку, сжимает его пальцы на секунду, и Джисон чувствует, как что-то тёплое разливается в груди.       Потом она убирает руку обратно на руль, снова начинает напевать, и всё становится как обычно.       Джисон откидывается на сиденье, смотрит в окно. Город проплывает мимо, а он думает о том, что в новом офисе его ждёт новый стол, новые люди, новая жизнь.       «Может, и правда подружимся», — думает Джисон, и эта мысль греет.

***

      — Прошу любить и жаловать, это Джисон!       Голос Мины звенит под потолком, полный той самой торжественности, которая заставляет Джисона жалеть, что он вообще согласился на этот переезд. Мина, и правда, торжественно проталкивает его в кабинет, и он чувствует, как его плечо касается дверного косяка, как подошвы кроссовок скользят по гладкому линолеуму.       Кабинет оказывается больше, чем он ожидал. Светлые стены, огромные окна, сквозь которые льётся утреннее солнце, расчерчивая пол золотистыми прямоугольниками. Здесь пахнет кофе, бумагой и чем-то ещё — каким-то неуловимым, домашним уютом, которого не было в его старом кабинете. На подоконниках стоят цветы в горшках — чьи-то заботливые руки явно следят за ними, потому что листья блестят, а бутоны выглядят живыми и здоровыми.       Джисон неловко улыбается и машет рукой, здороваясь, но жест получается каким-то деревянным, а ладонь, кажется, двигается слишком медленно и слишком высоко, так что кажется — никто не замечает этого движения. Он опускает руку, чувствуя, как щёки начинают гореть.       На одном из столов играет радио — оттуда льётся приглушённая, весёлая мелодия, которая создаёт ощущение, что здесь не работают, а живут. Кто-то спешно убавляет звук, и тишина, наступившая после, кажется почти оглушающей.       — Итак, Хан. Я знаю, что с первого раза ты не запомнишь, но не волнуйся, я постоянно буду тебе напоминать. — Мина ободряюще улыбается, чуть сжимает его руку, и он чувствует тепло её пальцев сквозь рукав рубашки. Она, видимо, замечает начинающуюся панику — её взгляд становится мягче, а голос тише, будто она говорит только для него. — В общем, слева направо: Лия, Чанбин, это стол моего парня — Минхо, мой стол и вот, в углу — твой.       Хан по очереди, как можно быстрее, всматривается в лица людей, почти не слыша имён: блондинка, качок, стол Минхо, её стол и его новое рабочее место.       Блондинка сидит слева от входа, и солнечный свет падает на её волосы, делая их почти белыми. Она улыбается ему открыто, без тени притворства, и в её глазах — искреннее любопытство. Качок занимает стол сразу напротив входа, и даже сидя он кажется внушительным: широкие плечи, крупные руки, которые, наверное, с лёгкостью поднимают любую тяжесть. Но его лицо при этом — удивительно мягкое, с тёплыми глазами, которые смотрят на Джисона с явной симпатией.       Стол Минхо стоит возле окна. Аккуратно разложенные бумаги, ручка, лежащая под правильным углом, кружка с рисунком кота, минимализм, особенно на фоне следующего стола, принадлежащего Мине, где нагромождение разноцветных бумаг, придавлено кружкой и большим дыроколом.       Он смущённо переступает с ноги на ногу, чувствуя, как пол под кроссовками кажется чужим, непривычным. Кланяется как можно ниже, надеясь, что этот жест покажется уважительным, а не нелепым.       — Здравствуйте, я Хан Джисон, — повторяет он уже увереннее и оттого громче, и его голос в этом просторном кабинете звучит совсем иначе, чем в его старом маленьком углу — здесь он кажется глубже, полнее, словно у него наконец-то появилось пространство.       — Привет, Джисон, — приветливо машет ему блондинка, и её рука взлетает вверх легко, без напряжения. — Я Лия.       Она поправляет прядь волос, упавшую на лицо, и Джисон замечает, что на её пальцах — несколько тонких колец, которые позвякивают друг о друга при движении. Он улыбается в ответ, взглядом благодаря, что та повторила своё имя.       — Я Чанбин, можно просто Бин. — Качок на удивление выдаёт ему милую улыбку, и от этой улыбки его суровое лицо становится совсем другим — почти детским, открытым. Хан немного тушуется, тут же кивая, чувствуя, как напряжение в плечах начинает потихоньку отпускать.       Он оглядывает их ещё раз — Лию, Чанбина, пустой стол, — и с удивлением понимает, что здесь нет того холодного оценивания, которого он боялся. Все такие дружелюбные, что от этого даже неловко. Но злого подтекста он не видит. Ни скрытых ухмылок, ни переглядываний, ни той тяжёлой атмосферы, которая иногда возникает в коллективах, когда приходит новый человек.       — В общем, Хан, обживайся. Бини тебе с коробками подмогнёт.       — О, не стоит, — начинает тараторить Джисон, и его голос снова становится тем самым, испуганным, торопливым, каким он был, когда только вошёл. Он чувствует, как слова спотыкаются друг о друга, как язык не успевает за мыслями. — Я сам, они не такие тяжёлые, я справлюсь…       — Да всё окей, мы сейчас с тобой быстро всё разгрузим, — улыбается ему Чанбин, и в его голосе нет ни капли снисходительности, только простая, человеческая готовность помочь.       Чанбин встаёт из-за стола, и Джисон видит его в полный рост — он действительно крупный, но не высокий, двигается мягко, почти бесшумно, и это несоответствие между мощным телом и лёгкой походкой кажется удивительным.       — Твой стол в углу, — говорит Чанбин, кивая в сторону. — Там тихо, никто не мешает. Мина говорила, что тебе нужно место, где можно сосредоточиться.       Джисон смотрит туда, куда показывает Чанбин, и видит свой новый угол. Стол стоит у второго окна, но не прямо перед ним, так что свет падает сбоку, не слепит глаза. Рядом — высокий шкаф, который создаёт ощущение укрытия, защищённости. Сзади — стена, так что никто не может подойти со спины незаметно. Это место кажется ему почти идеальным — кокон, гнездо, убежище.       Он переводит взгляд на Чанбина, на его открытое лицо и чувствует, как последние остатки страха тают.       — Спасибо, — говорит он, и это слово выходит искренним.       — Не за что, — Чанбин хлопает его по плечу, и от этого жеста, такого простого, такого мужского, Джисон не вздрагивает, как обычно, а чувствует что-то вроде облегчения. — Пошли за коробками.       Джисон дивится тому, как быстро его нервозность стирается под напором дружелюбия. Ещё недавно он стоял на пороге, готовый развернуться и убежать, а теперь идёт по коридору рядом с Чанбином, слушает, как тот рассказывает, где находится кухня, где туалет, у кого из коллег вечно заканчивается кофе, и чувствует, как губы сами собой расплываются в лёгкой улыбке.       Он ещё не знает, что его новый угол станет местом, где он будет прятаться не от чужих, а от собственных чувств. Пока он просто несёт коробки. Слушает голос Чанбина. И чувствует, как в груди разливается что-то тёплое, давно забытое. Надежда.

***

      Когда он выходит из офиса, на улице уже зажглись фонари. Город живёт своей ночной жизнью, а Джисон идёт, чувствуя, как ноги несут его почти автоматически, по привычному маршруту, который теперь станет чуть длиннее обычного.       Уже перед сном они вновь переписываются с Миной.       Он лежит на кровати. Телефон в руке вибрирует каждые несколько секунд, и экран заливает розовым светом потолок спальни. Мина, не замолкая, твердит о долгожданном знакомстве Джисона с Минхо. Её сообщения сыплются одно за другим, и он не успевает отвечать, только улыбается в темноту, читая её восторженные строки.       «Наконец-то две мои вселенные схлопнутся!»       Она отправляет смешные стикеры и много смайликов — сердечки, звёздочки, котиков, которые обнимаются. Джисон представляет, как она сидит в своей комнате, закутавшись в любимый плед, с этой своей улыбкой, которая делает её похожей на ребёнка, получившего долгожданный подарок.       «Не нагнетай», — в шутку или не совсем в шутку отвечает ей Хан. Пальцы скользят по экрану, и он чувствует, как улыбка медленно сползает с лица. Новые знакомства всегда его нервируют.       «Он скоро приедет, жду не дождусь, ведь он такой горячий, когда уставший».       Множество смайликов огня следом, и Джисон прыскает от смеха, не в силах сдержаться. Его смех разносится по пустой квартире, отражаясь от голых стен, и на секунду ему становится легче.       «Боже, Мина, давай без подробностей».       Он откладывает телефон на секунду, смотрит в потолок, где танцуют тени от уличных фонарей. В голове крутится её фраза — «такой горячий, когда уставший». Он не должен об этом думать. Не должен представлять, как выглядит человек, которого он никогда не видел. Да он и не может, судя по описанию Мины, у неё не парень, а Аполлон.       Он трясёт головой, улыбаясь, и снова берёт телефон.       Они переписываются ещё немного — Мина рассказывает, как они с Минхо вчера ходили в кино, какой у него был смешной вид, когда он заснул на середине фильма, как она щекотала его, чтобы разбудить. Джисон читает, улыбается, отвечает короткими фразами, и постепенно её сообщения становятся короче, смайликов всё меньше.       «Спокойной ночи, Хани, — пишет она наконец. — Завтра будет отличный день. Ты увидишь».       Он смотрит на экран, на эти слова, и не знает, почему сердце начинает биться чаще.       «Спокойной ночи, Мина».       Он откладывает телефон на тумбочку, поворачивается на бок, смотрит на свет, пробивающийся сквозь неплотно задёрнутые шторы.       Джисон закрывает глаза, чувствуя, как сон накрывает его тяжёлой, тёплой волной. В голове ещё крутятся обрывки мыслей: пустой стол, аккуратно сложенные бумаги, кружка с рисунком, имя, которое Мина повторяет так часто, что оно стало почти родным.       Минхо.

***

      Джисон быстро печатает, пока мысли — стремительные, путаные, одна за другой — не покидают его голову. Он старается удержать их, зафиксировать, но пальцы едва поспевают за внутренним хаосом. Клавиши щёлкают под его пальцами, и этот ритмичный звук помогает сосредоточиться, отгородиться от всего, что происходит вокруг.       Лия весело трещит по телефону с первым утренним клиентом, наматывая на палец белую кудряшку. Её голос звучит где-то на фоне, он ненавязчивый, как работающее радио. Солнце рисует на столе Джисона золотистые полосы, он не смотрит на них, продолжая печатать.       Дверь резко распахивается, и Хан вздрагивает — пальцы соскальзывают с клавиш, и на экране появляется бессмысленный набор букв.       — Доброе утро! — Чанбин входит с улыбкой, скидывая лёгкую ветровку с плеч. Ветровка падает на спинку стула, и он поправляет воротник рубашки, который задрался. — Сейчас эти двое наговорятся и поднимутся к нам.       Джисон теряет нить мысли, внутренне сжимаясь. Осталось познакомиться только с одним из нового коллектива. С тем самым. С парнем Мины.       Он столько о нём слышал, что кажется, будто уже знает. Но сейчас, в ожидании, ладони становятся влажными, а в груди разрастается знакомое, щекочущее напряжение. Он вытирает ладонь о джинсы под столом, надеясь, что никто не заметит.       Яркий смех Мины разносится по коридору ещё до того, как дверь открывается. Этот смех — громкий, заразительный, знакомый — всегда действовал на Джисона успокаивающе. Но не сейчас. Сейчас он чувствует, как внутри всё замирает в ожидании.       — Всем доброго утра! — Она входит с улыбкой, которая озаряет всех по очереди, но задерживается на Джисоне чуть дольше, теплее. Подбадривающе. В её глазах — искорки предвкушения, и он знает, что она с трудом сдерживается, чтобы не подпрыгивать на месте.       — Хан, рада тебе представить, — она делает шаг в сторону, освобождая проход, и весело ведёт ладонью в сторону двери, словно представляет главную звезду вечера. — Мой парень.       И Джисон смотрит.       Первое, что он видит, — улыбку. Чуть смущённую, мягкую, с лёгким изгибом губ, будто он только что услышал что-то забавное, но не хочет смеяться в голос. Эта улыбка кажется ему странно знакомой — возможно, потому что Мина описывала её сотни раз. А затем — глаза. Тёмные, глубокие, они быстро скользят по кабинету, задерживаясь на каждом и вот останавливаются на нём.       Всего на одну короткую, растянутую секунду — время будто замедляется. Хан чувствует, как этот взгляд касается его, сканирует, изучает, но без напряжения, без оценки.       — Привет, я Минхо.       Он делает шаг вперёд, чуть смущённо, будто не до конца уверен, что его здесь ждут, и протягивает руку. Свет из окна падает на его лицо, и Джисон замечает, как блестят его глаза, как на скулах лежит лёгкая тень от ресниц.       Хан теряется. Совсем. На мгновение он забывает, как дышать. Его поразила внешность, но голос… для чутких ушей Хана — это не просто голос — мёд.       Он столько раз слышал об этом парне. Мина рассказывала о нём в любое свободное время: какой он заботливый, как смешно щурится, когда смеётся, как зависает, глядя в одну точку, как странно шутит и как вкусно готовит. Джисон знает его привычки, его любимые фильмы и то, какой он пьёт кофе — чёрный, без сахара. Кажется, он знает о Минхо всё.       Но ни разу — ни разу за год, он не смог представить, что у него такой чарующий голос.       И выглядит он потрясающе.       Эти плечи — широкие, уверенные, обтянутые тканью рубашки, которая сидит идеально. Эта линия челюсти — чёткая, выразительная. Эти руки — сильные, с выступающими венами, которые он видит так близко. И глаза, которые всё ещё смотрят на него, терпеливо, с лёгким любопытством, будто он готов ждать сколько угодно, пока Джисон соберётся с мыслями.       Джисон замечает за спиной Минхо Мину — та застыла в предвкушении, губы растянуты в счастливой улыбке, глаза блестят. Она сжимает пальцы на лямке сумки так сильно, что костяшки побелели. Она ждёт. Ждёт, когда две её вселенные наконец столкнутся.       — Очень приятно, я Хан Джисон, — выдыхает он, отвечая на рукопожатие и одновременно кланяясь. Получается неловко, угловато — локоть дёргается вверх, плечо задевает край стола, и он слышит тихий смешок.       — Я знаю, Хан. И мне приятно, — Минхо тоже кланяется в ответ, и это выглядит комично со стороны: два взрослых мужчины, застывшие в поклоне посреди офиса, словно на официальной церемонии.       Кто-то — кажется, Чанбин — хмыкает. Лия улыбается в трубку, прикрывая рот ладонью. Но Джисон не обращает внимания.       Пальцы Минхо смыкаются вокруг его ладони, и это рукопожатие длится на секунду дольше, чем необходимо. Рука у Минхо тёплая, сухая, уверенная. Джисон чувствует, как его ладонь словно тонет в этой руке, и это ощущение почему-то не вызывает желания вырваться. Наоборот, хочется задержаться ещё на мгновение.       Когда их пальцы расцепляются, Хан чувствует, как кончики пальцев продолжают гореть — лёгкое, покалывающее тепло, которое не проходит даже когда он прячет руку под стол.       Джисон вдруг задаётся вопросом, который не даст ему покоя весь день: а насколько хорошо знает его Минхо?       Ведь сам Хан знает о нём практически всё.       Но что Минхо знает о нём? Сколько Мина рассказала? Какие детали, какие истории, какие секреты? Знает ли он, что Джисон не пьёт кофе после шести? Знает ли, что он боится незнакомых мест и новых людей так сильно, что иногда хочется просто исчезнуть?       Он поднимает глаза, наблюдая за Минхо. Тот уже не смотрит на него — переключился на Мину, улыбается ей, что-то говорит тихо, наклоняясь к её уху. Касается её плеча — жест привычный, отточенный, свой. Мина смеётся, запрокидывая голову, и её волосы рассыпаются по спине. Они смотрятся вместе — красивая пара.       Джисон чувствует, как пульс отдаётся в висках, в кончиках пальцев, в груди. Он не понимает, что с ним происходит. Почему этот человек, которого он увидел тридцать секунд назад, заставляет его чувствовать себя так, будто он бежал марафон.       Он смотрит на свои руки, лежащие на клавиатуре, на пальцы, которые всё ещё помнят чужое тепло. Сжимает их в кулак, разжимает. Дышит. Глубоко. Ровно.       Внутри что-то щёлкает, встаёт на место.       Он снова поднимает глаза. Минхо уже сидит за своим столом. Его движения спокойные, размеренные, он чувствует себя здесь своим. И вдруг, будто почувствовав взгляд Джисона, Минхо поднимает голову.       Их глаза встречаются.       Минхо улыбается. Коротко, чуть заметно, одними уголками губ. Джисон поспешно отводит взгляд. Смотрит на экран, на мигающий курсор, на бессмысленный набор букв, который напечатал, когда отвлёкся. Пальцы дрожат, когда он стирает лишнее.       Он не знает, что это было. Не знает, почему сердце продолжает колотиться. Не знает, почему внутри всё переворачивается.

***

      Он влетает в коллектив с лёгкостью бабочки — сам удивляясь, как быстро это происходит.       Проходит всего несколько недель, а он уже перестал вздрагивать, когда открывается дверь. Перестал задерживать дыхание, когда кто-то обращается к нему. Это пугает — как легко, почти незаметно, чужие люди стали почти своими.       Ему очень приятно, когда на его странные, как он сам думал, шутки реагируют. Особенно Чанбин — тот своим заразным, раскатистым смехом разряжает любую атмосферу, делает её проще, теплее. С ним легко и чертовски громко, что, правда, чаще выматывает быстрее самой работы, но, наверное, это нормально?       А ещё Минхо. Он смеётся мягко, почти неслышно — только чуть заметный выдох, уголки губ, которые поднимаются вверх, и глаза, которые превращаются в две узкие щёлочки. Он смешно щурится — словно в глаза ему светит солнце, и он не хочет отводить взгляд, но свет слишком яркий, слишком приятный, чтобы жмуриться всерьёз. Джисон ловит себя на том, что иногда говорит что-то заведомо глупое, просто чтобы увидеть эту реакцию. Просто чтобы Минхо улыбнулся. Просто чтобы эти глаза — тёмные, глубокие — на секунду стали светлыми, почти прозрачными.       Вообще, Минхо очень странный. Он иногда будто не в этом мире: зависает, смотря в одну точку, даже не моргает. Это происходит внезапно — он может сидеть за столом, перебирать бумаги, а через секунду уже смотрит куда-то сквозь пространство, в своё личное измерение.       Мина может звать его по имени, щипать, трясти за плечо — он не слышит, не реагирует, продолжает смотреть в пустоту. «Минхо улетел», — смеётся тогда Мина, машет рукой перед его лицом и вздыхает: — «Приземлится, когда захочет».       А вот Джисон, как выяснилось, может вернуть его сразу.       Стоит ему окликнуть Минхо — просто сказать его имя, чуть громче обычного, чуть настойчивее, — и Минхо вздрагивает. Моргает. И всё его внимание, всё сразу, без остатка, сосредотачивается на нём. Этот переход — от полной отрешённости к абсолютной включённости — завораживает. Минхо смотрит на Джисона так, будто в мире больше ничего не существует. Будто голос Хана — единственная нить, которая связывает его с реальностью. Будто всё остальное — просто фон, который можно игнорировать.       Это так очаровательно, что Джисон не может этому противостоять. Он не специально, но ловит себя на том, что всё чаще зовёт Минхо. Просто чтобы увидеть, как тот «возвращается». Просто чтобы поймать этот взгляд — сфокусированный, тёплый, принадлежащий только ему. Он будто показывает всем — и себе в первую очередь, — что только он способен одним лишь голосом вернуть Минхо с небес на землю.       И это чувство — обладать такой властью, пусть даже такой маленькой, пусть даже ничего не значащей на самом деле, — греет где-то в груди. Согревает, когда становится страшно. Успокаивает, когда тревога поднимается слишком высоко.       Однажды, после очередного такого «возвращения», он ловит на себе взгляд Мины. Она смотрит на него странно… задумчиво. Будто видит что-то, чего не замечала раньше. Джисон отводит глаза, чувствуя, как щёки начинают гореть. Но Мина ничего не говорит и возвращается к своим бумагам.       Лия и Мина вообще более сдержаны. У них какое-то своё тайное общество, свой язык, свои шутки, понятные только им двоим. Они могут переглянуться через весь кабинет, и Джисон знает — между ними произошёл целый разговор, который он никогда не расшифрует.       Он ловит себя на том, что приходит на работу раньше и уходит позже. Что ищет глазами тёмную макушку, входя в офис. Что задерживается на кухне, если слышит знакомый голос в коридоре. Он говорит себе, что это просто работа. Что ему нравится новый коллектив. Что он наконец-то нашёл своё место.       Но иногда, когда Минхо смеётся над его шутками — тихо, одними глазами, — Джисон чувствует, как внутри разливается что-то тёплое, тягучее, пугающее. Он не знает, как это назвать. И не хочет знать.

***

      — У нас корпоратив в эту пятницу, — замечает Мина, обращаясь к Джисону. Он видит это из-за стопки бумаг, которую держит перед лицом — её улыбку, хитрый прищур, пальцы, постукивающие по столу в нетерпении.       — Я не пойду, — отвечает он на автомате, даже не думая.       Это привычка — отказываться от всего, что выводит его из зоны комфорта. Вечеринки, посиделки, любые мероприятия, где нужно быть на виду. Но в этот раз его голос звучит неуверенно, и он сам это слышит.       — Нет, — её голос становится тем самым тоном — мягким, но непреклонным, — ты как раз-таки в первую очередь идёшь.       Хан поднимает глаза. Мина смотрит на него с лёгким вызовом, и он уже знает: спорить бесполезно. Она всегда добивается своего. Она убедила его переехать в этот офис, познакомиться с новыми людьми, впустить их в свою жизнь. И он, кажется, даже благодарен ей за это.       — Иду, — вздыхает он, и Мина довольно кивает, возвращаясь к своим бумагам.       «Может, даже будет весело», — думает Джисон, провожая взглядом дверь, в которую только что вышел Минхо с кружкой в руке. Он смотрит, как тот идёт — легко, грациозно, будто скользит над полом, — и чувствует, как в груди снова разливается то самое тёплое, тягучее чувство.       А потом одёргивает себя. О чём он вообще думает?       Он отворачивается к окну, смотрит на улицу, где машины проплывают одна за другой, на людей, которые спешат по своим делам, на облака, которые медленно тянутся куда-то на восток. Пытается прогнать мысли, которые лезут в голову.       Минхо — парень Мины. Её парень. Она любит его. Он любит её. Всё просто. Всё правильно. Всё так, как должно быть.       Джисон сжимает ручку в пальцах так сильно, что костяшки белеют. Смотрит на свои руки, на старую царапину на столе, на бумаги, которые нужно разобрать. На всё, что угодно, только не на пустой стул напротив.       Он не знает, почему это так важно. Не знает, почему мысли о Минхо не оставляют его в покое. Не знает, почему сердце колотится быстрее, когда он слышит его голос, и замирает, когда их взгляды встречаются.       Но одно он знает точно.       Это неправильно.       Он закрывает глаза, делает глубокий вдох. Считает до десяти. Открывает.       Мир не изменился. Минхо всё так же нет на месте. Мина всё так же улыбается своим бумагам. Чанбин всё так же громко смеётся над чем-то, что сказала Лия.       А Джисон сидит в своём углу, в своём уютном «гнезде», и пытается убедить себя, что ничего не происходит.

***

      Они не идут в клуб и не арендуют кафе. Просто Чанбин зовёт всех к себе. И это круто.       Квартира у Чанбина большая, светлая, с высокими потолками и огромными окнами, за которыми уже зажглись огни города. Вредная еда на заказ — пицца, куриные крылышки, картошка фри — разложена по тарелкам на журнальном столике. Разноцветные бутылки с алкоголем выстроились ровным рядом, поблёскивая этикетками в мягком свете торшера. Приставка подключена к огромному телевизору, и на экране мелькают яркие картинки игры, из динамиков доносится ритмичная музыка.       Гостиная наполняется смехом, громкими комментариями, звоном бутылок и уютным полумраком торшера в углу. Кто-то — кажется, Лия — включила гирлянду на стене, и разноцветные огоньки отражаются в окнах, создавая ощущение праздника.       Хан и правда чувствует себя расслабленно. Впервые за долгое время он не пытается контролировать каждое своё движение, каждую сказанную фразу. Алкоголь приятно греет изнутри, голова слегка кружится, но это не тот дурман, от которого тошнит, а тот, который позволяет забыть о страхах и заботах. Он сидит на ковре, прислонившись спиной к дивану, вытянув ноги вперёд, и наблюдает, как на экране дерутся персонажи Минхо и Чанбина.       Пальцы Минхо ловко жмут на кнопки, он слегка подаётся вперёд, кусает губу от усердия, и Джисон ловит себя на том, что смотрит не на экран, а на его профиль, освещённый мерцающим светом телевизора. Тени играют на его лице, подчёркивая линию скул, изгиб шеи. Джисон смотрит, как двигаются его пальцы, как напрягаются мышцы на предплечьях, как он тихо выдыхает, когда его персонаж побеждает.       — Хо-я, мне скучно, — капризно тянет Мина, отставляя очередную пустую бутылку из-под пива. Она сидит на диване, обняв подушку, и смотрит на парней с притворной обидой. — Давайте в бутылочку!       Джисон открывает рот, чтобы отказаться — это же его привычка, автоматическая реакция на любые игры, где нужно быть в центре внимания, — но Мина уже сползает с дивана, хватает его за руку и тащит, усаживая напротив себя. Он пытается возражать, бормочет что-то про глупость игры, про то, что он слишком трезв для такого, но Мина только отмахивается, уже подзывая остальных.       — Ой, Хани, да брось, это просто глупая игра.       Она подмигивает ему, и Джисон сдаётся. Как всегда.       Они садятся в круг: Мина, Лия, Чанбин, Минхо, Джисон. Свет в гостиной приглушают, оставляя только гирлянду и тусклый свет из коридора. Бутылочка — пустая, из зелёного стекла — ложится в центр. Чанбин крутит первым.       Ему так и кажется, что это просто глупая игра. Поначалу.       Бутылочка крутится снова и снова. Целуются Лия и Чанбин — легко, по-дружески, под общий смех и комментарии вроде «да не так, Бин, ты что, первый раз?». Целуются Мина и Лия — с хихиканьем и шёпотом, отстраняясь и снова картинно припадая друг к другу, пока Чанбин не стонет: «Девочки, вы там до утра?». Потом ход Минхо.       Бутылочка медленно замедляется, её горлышко проезжает мимо Чанбина, мимо Лии, мимо Джисона, и Джисон чувствует, как сердце на секунду замирает, когда стекло указывает на него — но бутылка продолжает движение, останавливаясь на Мине.       Минхо и Мина целуются прямо напротив него. Это не быстрый, неловкий поцелуй, как у остальных. Это поцелуй людей, которые знают друг друга, которые привыкли друг к другу, чьи губы уже сотни раз находили друг друга в темноте. Минхо придерживает её лицо ладонью, его пальцы касаются её щеки, и Джисон видит, как это движение — такое привычное, такое своё — заставляет его внутренности сжаться в тугой комок. Он отводит взгляд, делает глоток пива, пытается не смотреть на них.       Почему-то ему становится не по себе. Он не понимает почему. Это же Мина. Это же её парень. Всё правильно. Всё так, как должно быть.       Он делает ещё глоток. Пиво кажется горьким.       Следующий ход Мины. Бутылочка крутится, и её горлышко замирает, указывая на Джисона.       — О, Хани, иди сюда, — смеётся Мина, и он не успевает ничего сказать, потому что она уже тянется к нему, обхватывает его лицо ладонями и припадает к его губам.       Ему ужасно неловко. Это же Мина. Его подруга. Лучшая подруга. Да и, честно сказать — единственная. Она целует его легко, по-дружески, быстро чмокает в губы и отстраняется, подмигивая. У Джисона горят щёки, и он надеется, что в полумраке гостиной этого не видно. Он чувствует, как кровь приливает к лицу, как сердце колотится где-то в горле, как ладони становятся влажными.       Он крутит бутылочку, почти не глядя, просто чтобы передать ход дальше. Стекло вращается, поблёскивая в тусклом свете гирлянды, замедляется, скользит мимо Чанбина, мимо Лии, покачивается, будто не может определиться…       И останавливается напротив Минхо.       Тишина длится ровно секунду. Потом Лия свистит, Чанбин хлопает в ладоши, Мина звонко смеётся, и её смех разносится по комнате, отражаясь от стен.       — О, это судьба, — пьяно тянет она, но Джисон её почти не слышит.       Он смотрит на Минхо. В его глазах — что-то неуловимое.       Минхо сегодня уже целовали все, и не по разу. Но не Джисон.       Алкоголь придаёт уверенности. Джисон чувствует, как пальцы сами собой сжимаются в кулаки, как дыхание становится глубже, как всё тело подаётся вперёд, будто его тянет магнитом.       Джисон тянется вперёд, и Минхо встречает его.       Поцелуй получается совсем не таким, как с Миной. Не лёгким, не дружеским, не для галочки. Пальцы Минхо запутываются в волосах Джисона, придерживают, не дают отстраниться. Его губы — горячие, настойчивые, чуть влажные от пива — двигаются в такт, и Джисон отвечает, не думая, просто чувствуя. Поцелуй смазанный, торопливый, почти неуклюжий, но в нём есть что-то, что заставляет сердце пропустить удар. Что-то незаконченное, что-то, что хочется продолжить. Что-то, что не должно было случиться, но случилось.       Когда они отрываются друг от друга, в гостиной слышен одобрительный свист Чанбина и комментарий Лии: «Ну наконец-то хоть кто-то по-настоящему». Джисон не смотрит на Мину. Он не знает, что там — улыбка или удивление. Он боится узнать.       Минхо тянется к бутылочке, чтобы крутить снова, но Джисон встаёт.       — Я всё, не играю, — говорит он, голос звучит чужим, каким-то далёким, будто он слышит себя со стороны. — Всё, хватит.       Он не объясняет. Не может объяснить. Для него, закоренелого интроверта, всё это слишком. Эмоции бегут по венам, сердце колотится где-то в горле, ладони влажные, в голове шум, и этот шум заглушает всё: смех Лии, голос Мины, которая что-то говорит ему вслед, чей-то вопрос.       Ему нужно выйти. Нужно побыть одному. Нужно больше воздуха.       Он идёт на кухню, в полутьму, подальше от смеха и музыки, подальше от этих огней, которые теперь кажутся слишком яркими, подальше от Минхо, чьи губы всё ещё горят на его губах.       Руки слегка потряхивает, когда он открывает морозилку и достаёт пачку мороженого. Он прижимает её ко лбу — холод обжигает кожу, но это лучше, чем гореть изнутри. Лучше, чем чувствовать, как пламя разгорается в груди, поднимается к горлу, готовое вырваться наружу.       Всё это слишком. Слишком много. Слишком — неправильно.       Он сжимает пачку, чувствуя, как пальцы немеют от холода. Дышит. Глубоко. Ровно. Считает до десяти. До двадцати.       — Всё нормально?       Голос раздаётся сзади, и Джисон дёргается, чуть не роняя пачку. Он не слышал, как открылась дверь. Не слышал шагов. Не знал, что за ним кто-то пришёл.       — Да, Минхо, всё хорошо, просто… — Он не заканчивает. По привычке прикусывает губу, чувствует знакомый металлический привкус крови. Он вообще не понимает, что хотел сказать.       — Я понимаю, — шепчет Минхо.       Тихо. Так тихо, что, кажется, говорит это скорее себе, чем Джисону. В его голосе нет привычной уверенности. Но даже шёпотом он запускает мурашки. Джисон не может разобрать.       Хан поднимает на него взгляд в растерянности. Минхо стоит в дверях, и свет из коридора падает на его лицо, высвечивая тени под глазами, припухшие губы, растрёпанные волосы. Он выглядит таким же потерянным, каким чувствует себя Джисон.       Минхо делает шаг. Второй. Останавливается напротив — так близко, что Джисон чувствует запах его парфюма, слышит дыхание, видит, как расширены его зрачки, как подрагивают ресницы.       — Ты… — Минхо запинается, трёт переносицу, будто собирается с мыслями. — Я…       Между ними будто натянуты струны. Даже пачка мороженого в руках Джисона кажется горячей. Он слышит, как стучит его сердце — так громко, что, наверное, слышно в гостиной. Слышит, как Минхо дышит — прерывисто, неровно.       Хан не понимает до конца, что происходит. Не успевает испугаться, не успевает отступить, не успевает сказать что-то, что могло бы остановить это, потому что пальцы Минхо касаются его подбородка — нежно, почти несмело. Минхо медленно ведёт большим пальцем по его щеке, сдвигается к губам, очерчивает линию, стирает капельку крови, выступившую на прикушенной губе.       Джисон замирает.       А потом Минхо целует его.       Не так, как в гостиной. Медленно. Трепетно. Так, будто боится спугнуть. Будто ждал этого момента гораздо дольше, чем хочет показать. Будто этот поцелуй — не случайность, не алкоголь, не глупая игра, а что-то, что должно было случиться.       У Джисона фейерверки перед глазами. В сердце. В душе. В каждой клетке тела, которая вдруг ожила, вспыхнула, запылала.       Он действует инстинктивно — притягивает Минхо ближе, зарывается пальцами в его рубашку, чувствуя ткань под пальцами, тепло тела, биение сердца. Отвечает на поцелуй, забыв, где они, кто они.       И поцелуй меняется. Из трепетного, несмелого превращается в грязный, звучный, жадный. Джисон чувствует, как поясница упирается в столешницу, как руки Минхо обвивают его талию, прижимают, не дают отстраниться. Чувствует, как его собственная рука тянет Минхо за воротник, притягивая ещё ближе, ещё теснее.       Он приходит в себя от резкого смеха из гостиной.       Мир возвращается с глухим стуком.       Вот он, прижатый к столешнице чужой кухни. Губы горят. Дыхание сбито. Футболка задралась, открывая живот, и прохладный воздух касается разгорячённой кожи. Его талия крепко обвита сильными, красивыми руками. Это руки Минхо. Парня Мины.       Он часто моргает, пытается сфокусировать взгляд. Минхо смотрит на него — в его глазах то же самое потерянное выражение, шок, смешанный с желанием, с чем-то ещё, чему Джисон боится дать имя.       — Извини, — выдыхает Хан.       Он аккуратно выпутывается из замка рук, отталкивая Минхо, поправляет футболку. Руки дрожат. Пальцы не слушаются. В горле пересохло.       — Мне кажется, уже пора домой.       Он не смотрит в глаза. Никому. Не может. В гостиной он прощается скомкано, наспех, почти не разбирая слов. Натягивает куртку, путается в рукавах, слышит за спиной голос Мины: «Хан, ты чего? Останься!» — но не оборачивается. Не может. Если он обернётся и увидит её лицо — доверчивое, беспокойное, любящее, — он не сможет уйти. А остаться — значит смотреть на неё и знать, что только что целовал её парня.       Он почти сбегает. Дверь подъезда захлопывается за спиной, и холодный ночной воздух бьёт в лицо, обжигает лёгкие, и это помогает. Немного. Приводит в чувства. Напоминает, что он всё ещё существует.       Но внутри всё ещё пульсирует, гудит, кричит о неправильности происходящего.       Он идёт по тротуару, не разбирая дороги, и чувствует, как губы всё ещё горят — там, где их касался Минхо. Чувствует запах его парфюма, въевшийся в одежду. Чувствует его пальцы на своей талии, его дыхание на своей коже.       И даже его нетрезвый мозг, который обычно прощает себе всё, сейчас чётко и безжалостно фиксирует каждую деталь.       Он только что целовался с парнем своей лучшей подруги.       И ему понравилось.