67: новая реальность

ТОМ ВТОРОЙ: ГОЛОСА ИЗ ПУСТОТЫ Пролог. Мурино. Двадцать лет спустя. Мурино никогда не спит. Это первое, чему учит The Fog на своих уроках. Первый урок — это знание того, что бетонные стены, которые тебя окружают, никогда не смыкают глаз. Они растут. Они дышат. — Мурино — это не здание, — говорит The Fog, и его голос звучит из каждой трещины в стене, из каждой щели в потолке, из каждого унитаза. — Мурино — это живой организм. У него нет сердца, потому что сердце — это слабость. У него нет мозга, потому что мозг — это сомнение. У него есть только воля. Воля расти, заполнять, быть. Сыр сидит на последней парте, положив ноги на стул перед собой, и делает вид, что слушает. На самом деле он вертит в пальцах маленький серый камешек — гладкий, тёплый, непохожий на всё, что есть в Мурино. Он нашёл его год назад в коридоре, когда шёл к Лин. Камешек лежал посреди прохода, и Пустые обходили его стороной, как будто не видели. Сыр поднял его — и почувствовал тепло. В Мурино всё холодное, бетонное, мёртвое. А этот был живым. Сто сорок восемь трещин на потолке. Сто сорок девять... Сто пятьдесят... На сто пятьдесят первой он сбивается, потому что The Fog повышает голос. — Сыр! — голос сущности заполняет класс, заставляя стены вибрировать. — Повтори, что я сказал о природе Мурино. Сыр медленно опускает ноги, прячет камешек в карман и поднимает глаза на доску. На доске ничего не написано: The Fog не пользуется мелом. — Мурино — это живой организм, — лениво говорит Сыр. — У него нет сердца, потому что сердце — это слабость. У него нет мозга, потому что мозг — это сомнение. У него есть только воля, чтобы расти, заполнять, быть. The Fog молчит. Его фигура — расплывчатое пятно тумана у доски — колышется, как будто он обдумывает ответ. — Хорошо, — говорит он наконец. — Садись. — Я уже сижу, — отвечает Сыр. Кто-то хихикает. The Fog не обращает внимания. Он продолжает урок, рассказывая о том, как Мурино поглотил первые города, как реки бетона затопили равнины, как старый мир сжался до нескольких точек на карте, которые никто не может найти. Сыр слушает краем уха. Он слышал это сто раз, как и все здесь. Его внимание приковано к окну. В Мурино нет окон на улицу. Они выходят в другие коридоры, в другие квартиры, в другие времена. Сейчас, на 1489-м этаже, окно класса выходит в бесконечный коридор, который тянется на восток, насколько хватает глаз. По коридору идут Пустые — сотни и тысячи. Они идут молча, ровными рядами, как солдаты на параде, туда, где Мурино растёт быстрее всего, чтобы строить новые этажи, новые коридоры, новые комнаты. Они никогда не останавливаются. Никогда не смотрят по сторонам. Никогда не спрашивают, зачем. Сыр смотрит на них и думает: Я не хочу быть таким. Никогда. Звонок вырывает его из размышлений. The Fog растворяется в воздухе — его урок закончен. Ученики собирают вещи и расходятся по коридорам. Сыр закидывает рюкзак на плечо и выходит последним, как всегда. В коридоре его ждёт Лин. — Ты опять не слушал, — говорит она, идя рядом. У неё короткие тёмные волосы, быстрые глаза и привычка заламывать руки, когда волнуется. Однако сейчас она всë же злится. — Я слушал, — говорит Сыр. — Про живой организм. Про волю расти. Про то, что у Мурино нет сердца. — Это первая часть урока. А вторую ты прослушал. — Какую вторую? Лин останавливается, хватает его за рукав. — Про Саратов, дурак! The Fog сказал, что там живёт тот, кто помнит старый мир. Кто-то, кто может рассказать, как всё было на самом деле. До того, как пришёл Эпштейн и выросло Мурино. Сыр смотрит на неё. В её глазах — огонь. Тот самый, который он иногда видит у бабушки, когда она рассказывает о временах, когда небо было синим и по ночам можно было видеть звёзды. — И что с того? — спрашивает он. — Легенды. Сказки для маленьких. — The Fog не рассказывает сказки, — жёстко говорит Лин. — Ты сам знаешь, он не человек. Он не врёт. Сыр молчит. Она права. The Fog — это голос Мурино, его память. Он не может врать, потому что врать — значит сомневаться, а сомневаться — значит иметь сердце. У The Fog нет сердца. Есть только факты. — Этаж Саратов, — повторяет Сыр. — Это где? На трёхсотом? На пятисотом? — Никто не знает. The Fog сказал, что этаж появляется и исчезает, как "Лабиринт Минотавра" или "Комната желаний". Но если найти его в нужное время, там можно встретить генерала Гавса. Он поможет выбраться из Мурино. — Выбраться? — Сыр усмехается. — Ты веришь, что из Мурино можно выбраться? Лин не отвечает. Она просто смотрит на него, и во взгляде есть что-то, что заставляет Сыра замолчать. — Ладно, — говорит он. — Допустим, это правда. Допустим, есть какой-то "Саратов" и какой-то генерал Гавс. И что мы будем делать? Соберём рюкзаки и пойдём искать? Через тысячу четыреста восемьдесят девять этажей? Мимо Пустых, мимо скибиди, мимо Лабиринта? — Да, — говорит Лин. — Именно это мы и будем делать. Она разворачивается и уходит, оставив Сыра одного в коридоре. Он смотрит ей вслед, потом на окно, за которым всё ещё идут Пустые – ровные ряды, молчаливые лица, серый потолок. — Она сумасшедшая, — говорит он вслух.

***

Квартира Сыра находится в конце коридора, за двумя поворотами и одной сломанной лампой, которая мигает, но никогда не гаснет полностью. Дверь — серая, как и все двери в Мурино, — открывается с тихим скрипом. Внутри пахнет супом и старыми книгами. Бабушка стоит у плиты, помешивая что-то в кастрюле. — Ты опоздал, — говорит она, не оборачиваясь. — The Fog задержал, — врёт Сыр, скидывая рюкзак в угол. — The Fog не задерживает. Он исчезает ровно в момент звонка. Ты болтался по коридорам с этой девчонкой. — С Лин. — Я знаю, как её зовут. — Бабушка поворачивается. Ей много лет. Сыр не знает, сколько точно — она не говорит, а в Мурино никто не считает возраст. Её лицо изрезано морщинами, но глаза — живые, быстрые, как у птицы. — Эта девчонка доведёт тебя до беды. — Она моя подруга. — Подруга, которая говорит о побеге. — Бабушка ставит кастрюлю на стол, садится напротив. — Я слышала. Стены в Мурино тонкие, а уши у старух длинные. Сыр молчит. Он знает, что бабушка права. Здесь всё построено из одного материала, одного цвета, одного размера. Квартиры, коридоры, классы — всё одинаковое. И только голоса разнообразят эту серость. — Ты знаешь про Этаж Саратов? — спрашивает он. Бабушка замирает. На секунду её лицо становится пустым. Потом она снова становится возвращает прежний взгляд и отрезает: — Не знаю я никакого Саратова, ешь суп давай. — Бабушка! — Ешь суп, я сказала. Она встаёт, отворачивается к плите. Сыр смотрит на её спину — сгорбленную, но ещё крепкую, — и понимает, что она знает. Знает больше, чем говорит. Знает то, что не хочет вспоминать. Он ест суп молча. Вкус — серый, как всё в Мурино. Но он привык. Позже, когда бабушка уходит в свою комнату, Сыр сидит на подоконнике и смотрит в окно. Окно выходит в другой коридор — более низкий этаж, судя по цвету стен. Там тоже идут Пустые. Тысячи. Миллионы. Он достаёт камешек, вертит его в пальцах. Камешек тёплый, почти горячий. Сыр не знает, что это такое. Он знает только, что камешек — единственное в Мурино, что не кажется мёртвым. Я не хочу быть Пустым, — думает он. — Я не хочу идти в этих рядах, строить новые этажи, забывать, кто я. Я хочу увидеть небо. Настоящее. Синее. Камешек нагревается сильнее, почти обжигает пальцы. Сыр не выпускает его.

***

Ночью он идёт к Лин. Её квартира находится на три этажа выше. Дорога знакомая — три лестничных пролёта, два коридора, одна дверь с табличкой «Вход запрещён», которую никто никогда не открывал. Сыр проходит мимо, не глядя. В Мурино нельзя смотреть на то, что нельзя трогать. Иначе можно исчезнуть. Лин открывает сразу, будто ждала. — Я знал, что ты не спишь, — говорит он. — Я никогда не сплю в ночь после урока The Fog, — отвечает она. — Он всегда говорит что-то важное, а к утру это забывается. Она пропускает его внутрь. У Лин маленькая комната — меньше, чем у Сыра, — но на стенах висят рисунки. Она рисует углём на серой бумаге. На рисунках — небо, море, деревья — всё то, чего нет в Мурино. Сыр подходит к столу, где лежит старая потрёпанная тетрадь. Он видел её раньше. Это тетрадь бабушки Лин — той, что сидит в кресле и смотрит в стену. — Ты опять читала? — спрашивает Сыр, беря тетрадь. — Я всегда читаю, — говорит Лин. — Здесь всё написано. Она открывает тетрадь на заложенной странице. Сыр читает: «Синее. Глубокое. Бесконечное. Когда смотришь на него, кажется, что можно упасть. И не разбиться. Потому что небо — это не земля. Небо — это свобода». — Твоя бабушка видела это? — спрашивает он. — Она жила в старом мире. До того, как пришёл Эпштейн. До того, как выросло Мурино. — Лин садится на кровать, поджимает ноги. — Она была учёной. Или кем-то вроде того. Она знала про звёзды. Про космос. Про то, что там, наверху, есть другие миры. Сыр смотрит на рисунок — дерево с зелёной кроной и синее-синее небо над ним. — Откуда ты знаешь, как это выглядит? — спрашивает он. — Ты же никогда не видела. — Бабушка описала. В тетради. А я нарисовала. — Но она же Пустая. Она не говорит. — Она говорила раньше. До того, как песня забрала её. — Лин гладит обложку тетради. — Она успела записать всё, что помнила. А потом замолчала... Сыр откладывает тетрадь. Он смотрит на бабушку Лин — та сидит в кресле в углу, сложив руки на коленях, и смотрит в стену. Её лицо спокойно, глаза пусты. Но Сыру кажется, что, когда Лин читает вслух записи из тетради, веки женщины чуть заметно дрожат. — Этаж Саратов, — говорит Сыр. — Ты знаешь, как его найти? — The Fog сказал, что он появляется на разных этажах в разное время. Нужно знать знаки. — Лин смотрит на него. — Говорят, дверь на Саратов пахнет морем. Настоящим, солёным. И если прислушаться, можно услышать крики чаек. — В Мурино нет чаек. — Значит, мы их узнаем, когда услышим. Они сидят в тишине. За стеной кто-то ходит — мерные, тяжёлые шаги. Может, Пустой. Может, сосед, который не спит по ночам. — Я пойду с тобой, — говорит Сыр. Лин поднимает глаза. — Правда? — Правда. Но сначала мы найдём генерала Гавса. Того, кто поможет выбраться. А потом… — он пожимает плечами. — Потом посмотрим. Лин улыбается. Впервые за сегодня. Её улыбка — как луч света в сером коридоре. — Я знала, что ты согласишься. — Не согласился, — поправляет Сыр. — Просто… мне тоже надоело считать трещины на потолке. Он встаёт, идёт к двери. — Завтра начинаем искать, — говорит он. — Сначала спросим у The Fog. — Он не говорит. Только даёт намёки. — Тогда будем разгадывать. Он выходит в коридор. За спиной слышен тихий голос Лин: — Сыр! Он оборачивается. — Будь осторожен, — говорит она. — В Мурино всё слышат. И всё помнят. Он кивает и уходит в темноту коридора.

***

Дома бабушка не спит. Она сидит в кресле, вяжет — серый шарф, который никогда не кончается. — Ты ходил к ней, — говорит она. — Ходил. — Вы будете искать Саратов. Сыр замирает. Он не говорил ей. Но она знает. — Бабушка… — Я старая, — перебивает она. — Но я не глупая. Я знаю, что The Fog сказал. Я знаю, что Лин хочет. Я знаю, что ты хочешь. Она откладывает вязание, смотрит на него. В её глазах — что-то, чего Сыр не видел раньше. — Твой дед тоже хотел выбраться, — говорит она. — Он ушёл искать Этаж Саратов. Это было давно, когда Мурино было ещё маленьким — всего пятьсот этажей. Он ушёл и не вернулся. — Может, он нашёл. Может, он выбрался. — Может, — бабушка качает головой. — А может, его поглотил Лабиринт. Или скибиди. Или ещë что-то. Она замолкает, потом говорит тихо, как будто сама себе: — Ты похож на него. Такой же упрямый. Такой же… горячий. А должен быть холодным. — Холодным? — Сыр не понимает. — Ничего, — бабушка машет рукой. — Старые сказки, забудь. Но Сыр не забывает. Он достаёт из кармана камешек, вертит в пальцах. — Бабушка, что это? — спрашивает он. — Я нашёл его в коридоре. Он тёплый. В Мурино всё холодное, а он тёплый. Бабушка смотрит на камешек, и её лицо меняется. Она бледнеет, руки начинают дрожать. — Откуда он у тебя? — голос её срывается на шёпот. — Я сказал: нашёл в коридоре. — Убери его, — говорит бабушка. — Спрячь. И никому не показывай. Никому! Ты понял? — Почему? Что это? — Это… — она замолкает, сглатывает. — Это часть тебя. Часть того, кем ты должен стать. Но сейчас ты не готов. Если узнают… если Эпштейн узнает… — Эпштейн — это легенда, — говорит Сыр. — Его никто не видел двадцать лет. — Двадцать лет — это мало для Мурино, — отвечает бабушка. — Для Мурино двадцать лет — это один вдох. А для Эпштейна… для Эпштейна время не идёт. Она снова берёт вязание, пальцы её дрожат. — Иди спать, — говорит она. — Завтра будет долгий день. Сыр идёт в свою комнату, ложится на кровать. Над головой — серый потолок с трещинами. Он смотрит на них, считает. Камешек в кулаке пульсирует теплом, как второе сердце. На сто пятьдесят первой трещине он засыпает... И во сне он видит космос. Бескрайний, холодный, сияющий миллиардами звёзд. Он парит в пустоте, и ему не холодно. Ему вообще не может быть холодно, ведь холод — это его дом. Он сжимает в руке камешек, и камешек становится звездой. Маленькой, горячей, живой. Вокруг него движутся тени — огромные и древние. Они смотрят на него, и в их взглядах нет угрозы. Только ожидание. Ты ещё не готов, — говорят они. — Но мы подождём. Мы всегда ждём. Сыр просыпается в холодном поту. Камешек в руке остыл, стал почти ледяным. За окном — серый свет: смены дня и ночи в Мурино нет. Но часы на стене показывают 6:00.