Наэ игора (내 이거я)

Фраза «Наэ игора» (от корейского 내 이거야 — “это я / это моё”

Свет не погас. Я помню это слишком отчётливо: лампа горела, и её жёлтое пятно расплывалось по странице учебника, как старое жирное масло. Буквы больше не держались за бумагу. Они потекли вниз, превращаясь в чёрную слизь, будто кто-то невидимый стирал их влажным пальцем прямо у меня на глазах. Я легла, даже не закрыв книгу. Квартира дышала тишиной. Не той пустотой, к которой привыкаешь после полуночи. Эта тишина была плотной, тяжёлой, как влажная ткань, которую невозможно разорвать — в ней можно только задохнуться. Я слышала собственное дыхание. Слишком громко. Оно звучало где-то снаружи, отдельно от грудной клетки. Если я сейчас усну… я проснусь? Сон не пришёл. Он просто заменил собой комнату. Звук опередил зрение. Глухой, вязкий удар. Будто тяжёлый кожаный мяч упал не на дощатый пол, а на сырое мясо. Я открыл глаза. Запах ударил в нос — резкий, кислый, тошнотворно липкий: смесь пота, старой резины и застоявшейся влажной пыли. В горле стало тесно, я невольно сглотнул, чувствуя на языке медный привкус крови. Я стоял. Спортзал. Школьный. Свет — холодный, мертвенно-белый, режущий. Он не освещал — он выжигал тени, делая всё вокруг плоским и фальшивым. Я посмотрел на свои руки. Не мои. Кожа была грубой, как наждак, покрытой мелкими чешуйками иссушенного эпителия. Вены вздулись, переплетаясь под кожей, как сизые черви. Ногти — короткие, обломанные до мяса, с каймой несмываемой грязи. Я медленно сжал кулаки. Хруст суставов в мёртвой тишине зала прозвучал как выстрел. — Эй. Меня толкнули в плечо. Плечо отозвалось тупой чужой болью. Я повернулся, и мир на секунду схлопнулся в плоскость. Моя сестра. Но нет. Это был парень. Тот же разрез глаз, та же линия губ — но всё грубо перекроено, растянуто на широком черепе. Голос был низким, надтреснутым, с хрипотцой, будто в гортани застрял песок. Он смотрел на меня не как на брата. А как на соучастника. Ты тоже это понимаешь. — Играй, — приказал он. В этом коротком слове слышалось другое: притворись живым. Я кивнул. Игра началась рывками. Мяч ударялся о пол с задержкой — я видел движение, но звук долетал лишь секунду спустя. Смех одноклассников зациклился, превратившись в монотонный скрежет. Их лица… они не успевали за движениями тел, искажаясь и сползая в сторону. Я пытался сосредоточиться на мяче, но что-то тянуло мой взгляд вверх. К потолку. Я поднял голову. В вентиляционной трубе, за ржавой решёткой, сидела она. Поджала колени к подбородку, как ребёнок. Но её пропорции были неправильными — труба была слишком узкой, и плечи существа с хрустом вдавливались внутрь, ломая ключицы, чтобы поместиться в металлическом коробе. Она не реагировала на боль. Она не дышала. Но она смотрела. Прямо в мои зрачки. — Ты тоже видишь? — выдохнул я. — Да, — отозвался брат, не оборачиваясь. — Не смотри долго. Не давай ей повода. Я уже не мог отвернуться. — Эй! — закричал я, чувствуя, как голос царапает горло. — Почему ты там? Она начала поворачивать голову. Медленно. Слишком медленно. Сначала её шея размягчилась, как разогретый воск, а затем провернулась на невозможный угол. Улыбка появилась не сразу. Сначала натянулась кожа на скулах — послышался звук рвущейся бумаги. — Мне нравится твой брат, — произнесла она. Голос не вышел из её рта. Он заворочался прямо у меня в черепе, холодный и скользкий. — Я хочу признаться. По спине пополз ледяной пот. — Тогда… выйди оттуда. Пауза. Она моргнула — веки сошлись медленно, как лепестки увядающего цветка. — Я приготовила торт. Внутри меня что-то оборвалось. Вспышка. Лицо тёти. Флакон с мутной жидкостью. Рецепт, записанный дрожащей рукой. Меня затошнило кислотой. Но в логике сна эта тошнота тут же сменилась безумной надеждой: Это сон. Здесь я могу её спасти. Здесь всё можно переиграть. Я протянул руку к решётке. — Я помогу тебе. И в этот момент её улыбка стала глубже, чем её собственное лицо.