Между медиа и радио

Карриенфур испарился в тенях так же бесшумно, как и явился. На коже все еще ощущалось эхо слов духа — легкие, неприятные уколы сомнений, который он невзлюбил «Что за блядство...» — раздражённо, почти нараспев произнес Аластор в пустоту, потирая затылок. Маска усталости, на мгновение проступившая на лице, соскользнула, открывая истинное зрелище. «Якорь? Человек в качестве моей опоры?» — он усмехнулся в тесных застенках собственного разума, проводя ладонью по шее, всё еще влажной и горячей после ванны. — «Впрочем, пока я знаю, где заканчивается забава и начинается гангрена, я в полной безопасности. Мера — единственный поводок, который я готов терпеть на своей шее. Главное, чтобы он не затянулся слишком туго в самый разгар веселья» Наконец он направился в спальню. Деревянный пол под ногами отозвался коротким, вкрадчивым стоном — старый особняк не терпел суеты. Роидесерф распахнул дверь не торопясь, и скользя взглядом по знакомой мебели, направился к шкафу. Его рука прошлась по полированному дереву и извлекла пижаму. Мягкий хлопок пах французской лавандой. Он на мгновение замер, закрыв глаза. Этот аромат был его личным порталом в прошлое. Аластор никогда не ложился спать в той же одежде, в которой выходил на улицу — это урок матери, отпечатанный в бытовой мании порядок-к-чистоте. Она уроженка Франции, умела превращать бытовую скуку в священный ритуал: швы должны быть ровными, пуговицы — не болтаться, и каждая вещь — на своём месте. Также матушка считала каждый цент, чтобы сын выглядел достойно, пока ее собственные платья медленно превращались в труху. За эту жертву Аластор хранил ей тихую благодарность — она лежала в глубине его души, как чеканная золотая монета, которую он никогда не разменяет Сбросив халат в сторону, он облачился в пижаму. Ткань легла на кожу как обещание покоя — простая, удобная и достаточно аккуратная. Он опустился на край кровати. Матрас мягко прогнулся под его весом. Аластор лег, чувствуя как тело наконец расслабляется. Бледная дорожка предрассветного света уже начала прокрадываться в комнату, обещая заслуженный выходной. Стоило глазам закрыться, как Аластор почувствовал, что теряет свои четкие контуры. Тело, уставшее от бесконечного ношения безупречности, расплавилось в объятиях постели. Даже неизменная улыбка перестала быть оружием, превратившись в едва заметную, расслабленную. Сон продлился неприлично долго. Когда Аластор наконец соизволил приоткрыть веки, он обнаружил, что прибывал в царстве морфей целых семь часов — абсолютный рекорд. Мягкий, но навязчивый свет, пробившийся сквозь щель в тяжелых занавесках, бесцеремонно озарил комнату, не оставив хозяину ни единого шанса на продолжение забытья. Аластор потянулся в постели с кошачьей гибкостью — позвонки отозвались серией сухих, почти мелодичных щелчков. Он бросил взгляд на окно, где утро сияло с тошнотворным энтузиазмом. «Ослепительно до тошноты» — пробормотал он, щурясь. Изящно поднялся, и его движения мгновенно обрели привычную четкость. Мысли выстроились в идеальный график — «Прежде всего надо прибраться в доме и закончить с работой» — решил он, поправляя растрепавшиеся волосы перед зеркалом. «Ночью же выбросить мусор. Что ж, я люблю доводить дела до конца» — улыбка, мелькнувшая на его губах, была холодной и обещала неприятности тому самому мусору. Весь оставшийся день пролетел в приятной, размеренной рутине. Аластор довел свое поместье до пугающего блеска, разобрался с бумагами и когда тени на улице начали удлиняться, превращаясь в острые силуэты, понял: час охоты близок. Однако до захода солнца оставалось еще немного времени, а уныние, как известно, была единственным грехом, который он не собирался прощать самому себе. Чтобы занять руки, Аластор решил приготовить джамбалаю. Сперва он извлек из потайного ледника особое мясо — тщательно отобранное, идеально выдержанное, сохранившее в своих волокнах последний, самый сладкий страх. «Ну-с, приступим к созданию кулинарного шедевра» — промурлыкал он, затачивая нож. Сталь хищно блеснула в полумраке, отразив его острый взгляд. Дальше всё пошло по классике, как учила матушка, но с его собственным, жгучим ингредиентом. Шипение раскаленной сковороды, аромат кайенского перца и эстрагона, яркие пятна овощей… В этом кулинарном акте было нечто медитативное. Перемешивая дымящееся варево деревянной ложкой, Аластор чувствовал, как внутри закипает аппетит. Аластор медленно помешивал дымящееся варево старой деревянной ложкой, наблюдая, как соус лениво пузырится, напоминая маленькие извержения грязевых вулканов. Он поднес ложку к губам. Пар осел на его ресницах мелкими каплями, а язык обожгло пряным, послевкусием. «Восхитительно... — пронеслось в мыслях. — А не угостить ли этим сирлойном Винсента? Заметит ли он мой маленький кулинарный секрет?» — Аластор невольно оскалился, но тут же почувствовал резкий укол холода. Улыбка стала застывшей. Винсент был забавной игрушкой, возможно, даже слишком многообещающей, но позволить ему заглянуть в свою тарелку — означало позволить заглянуть в душу. А там не было места для гостей. Джамбалая тем временем начала обиженно шкварчать. Запахло чем-то горелым и горьким. Аластор резко вернулся в реальность и брезгливо сморщил переносицу, глядя на испорченный край мясо, но это выражение было адресовано скорее его собственной минутной слабости, чем подгоревшему обеду. С сухим щелчком он перекрыл газ. И уже потянулся за тарелкой, когда тишину дома разрезал резкий, дребезжащий звон телефона. Аппарат стоял на полке рядом с виниловым проигрывателем. Аластор неспешно подошел к телефону, скользя пальцами по прохладному лакированному дереву полки. Он снял трубку и произнес своим безупречным, «эфирным» голосом «Я слушаю вас» «Мистер Аластор?..» — голос Винсента на том конце провода дрогнул, но тут же наполнился восторженным трепетом.— «Кажется, я не ошибся номером. Простите за дерзость, я выпросил ваш адрес у Рози... Вы ведь не против?..» «Ох, mon cher» — Аластор прислонился спиной к стене, лениво накручивая черный шнур на палец. — «Вы уже совершили это вторжение. Спрашивать разрешения теперь — всё равно что извиняться перед обедом за то, что вы его съели. Это вульгарно» «Справедливо» — Винсент нервно хохотнул. — «Я также звоню по делу. Мисс Рози настаивает на интервью. Мы должны запустить рекламную кампанию для телевидения, и она хочет, чтобы именно вы стали лицом... ну, или голосом этого проекта. Она просила передать, что отказы не принимаются» «Телевидение?» — его голос, выпущенный через фильтр лёгких, слышалась с едва сдерживаемое насмешкой — «Эта мигающая коробка с картинками для тех, кто потерял способность к собственному воображению? Как... очаровательно примитивно». — и в этот момент помехи в трубке словно усилились «Знаете, мистер Уитмен» — продолжил он, слегка наклонив голову — «Мой голос и лицо созданы для радио. И эта мысль о том, что я должен приспосабливаться к... телевидению... она вызывает у меня нечто вроде смеха. Не находишь?» Винсент сглотнул, чувствуя, как его горло пересохло. Его упрямство боролось с нарастающим трепетом. «Не буду, Аластор» — голос Винсента прозвучал чуть хрипло. — «Даже я не настолько глуп, чтобы оспаривать ваше мнение. Тогда… сменим тему, если позволите. Завтра вы ведь отправляетесь на работу? А меня, как ни странно, тоже отправили на эту же радиостанцию. Так что… ещё раз увидимся?» — последнее слово сорвалось почти на шепот, полный надежды. Аластор усмехнулся, и эта усмешка, пробиваясь сквозь эфирные помехи, нашла прямой путь к барабанным перепонкам Винсента, заставив его вздрогнуть. «Время покажет, mon cher» — протянул Аластор, и это слово прозвучало как ласковый, почти интимный шепот, способный обжечь кожу, а затем – короткий, безжалостный щелчок оборвал связь. В трубке зазвучали монотонные гудки — пустые и холодные, как издевка. Винсент так и остался стоять в полумраке комнаты. Голос Аластора подействовал на него как высокое напряжение, пущенное прямо по венам. Но хуже всего было то, что тело среагировало быстрее, чем он успел возмутиться или хотя бы осознать происходящее. Ткань брюк стала невыносимо тесной, и Винсент ощутил жесткую, пульсирующую тяжесть в паху, которая отозвалась тягучим возбуждениям во всем теле. Это было унизительно. Это было жалко. Дрожащими пальцами он наконец положил трубку, но унять б ешеное сердце и навязчивое напряжение в теле оказалось куда сложнее...