Вместо семьи, я бы выбрал тебя.

***

Комната была погружена в мягкие сумерки, лишь слабый свет из коридора выхватывал контуры двух мальчиков, прижимавшихся друг к другу под одним пледом. Финн обнимал меня крепче, пряча лицо в моих волосах, и я чувствовал легкую дрожь, проходящую по его телу. Его дыхание было теплым против моей кожи, пахнущим мятой от зубной пасты и чем-то еще, сугубо его собственным — безопасностью и домом. "Спасибо," прошептал он, и голос его сорвался на полуслове. "У меня наконец-то есть кто-то свой. Я уже самый счастливый на свете, правда. Больше ничего и не нужно." Мои пальцы инстинктивно сомкнулись на его спине, ощущая под тонкой тканью пижамы лопатки, напряжение в плечах. Он никогда не говорил о прошлом так просто и открыто. Что-то внутри меня сжалось — не болью, а странной, щемящей нежностью. "Ты трясешься весь," пробормотал я, слегка отстраняясь, чтобы посмотреть ему в лицо. Тени делали его глаза еще больше, темнее. "Замерз?" Он покачал головой, и на губах у него дрогнула неуверенная улыбка. Я потянулся к подоконнику, поправил плед, накинутый на нас обоих, и захлопнул створку окна, откуда тянуло ночной прохладой. "Это не от холода," сказал Финн тихо. Его палец, шершавый на подушечке, провел по моей щеке. Дыхание все еще сбивалось. "Это от того, что я наконец с тобой. Никто никогда не заботился обо мне так, как ты. Даже когда родители были живы." Сердце у меня ушло куда-то в пятки, стало биться где-то глубоко, гулко и беспомощно. Я выдохнул, пытаясь собрать в груди воздух, которого внезапно не стало. "Я слышал разговоры воспитателей," произнес я, и голос прозвучал странно, не мой. "Они говорили о том, что никогда не видели тебя таким счастливым." Я поднял на него глаза, и что-то щелкнуло между нами — невидимая искра, зарядившая воздух статикой. Мои ладони вспотели. Финн рассмеялся — коротко, счастливо, — и вдруг притянул меня обратно под плед, обнял за талию и прижал к себе так плотно, что я почувствовал биение его сердца сквозь две ткани пижам. Оно стучало в унисон с моим. "Они правы," прошептал он мне в волосы. "Я сам никогда не был таким счастливым. До того, как ты вошел в эту комнату, я даже не думал, что так бывает." Я вздрогнул от внезапности объятия, от того, как его пальцы впились в мой бок, но почти сразу же расслабился, растаял в этом тепле. Это была странная алхимия — его прикосновение превращало страх в безопасность, одиночество — в принадлежность. Я выдохнул и сжал край пледа в кулаке. "Я рад, что я помог тебе, Финн..." На душе было тепло и пушисто, как от старого свитера. "Обо мне тоже никто так не заботился уже давно, после того, как мама умерла." Он не ответил словами. Просто сжал меня еще крепче, так что ребра заныли, и я почувствовал, как его губы прикоснулись к моей макушке — сухие, мягкие. Тепло его дыхания просочилось сквозь волосы к коже. "Теперь мы друг о друге заботимся," сказал он тихо, почти ритуально. "Никто из нас больше не будет один. Никогда." Я хохотнул, нервно, с облегчением, и поморщился — его поцелуй вызвал на коже головы странное приятное покалывание. "У тебя губы такие мягкие..." Слова выскочили сами, без разрешения, и я почувствовал, как горит все лицо. Я посмотрел на его губы. Они были слегка приоткрыты, нижняя — чуть полнее, с едва заметной трещинкой посередине от того, что он имел привычку ее прикусывать. Мое тело двинулось само, без команды — я наклонился, потянулся к ним, уже почти чувствуя их вкус... Финн резко отстранился. Воздух, только что густой и тягучий, как мед, стал ледяным и пустым. "Что-то не так?.." прошептал я, и голос предательски задрожал. Он потянулся ко мне, не к губам, а к волосам, поправил прядь, выбившуюся на лоб. Улыбка его была виноватой, неуверенной. "Ничего не так, я просто... я никогда не целовался больше одного раза." Он замолчал, проглотил. "Я очень хочу, да. Просто неожиданно." И тогда он сам наклонился ко мне. Медленно, давая мне время отшатнуться. Я не отшатнулся. Я прикрыл глаза. Его губы коснулись моих. Весь мир замер. Звуки коридора, скрип кровати, собственное дыхание — все пропало, растворилось в этом единственном ощущении. Его губы и вправду были мягкими, чуть шершавыми, и пахли все той же мятой. Он целовал меня несмело, почти не двигаясь, просто прижимаясь ко мне, как будто боялся спугнуть. Мы целовались, и время потеряло смысл. А потом дверь скрипнула. Я отпрянул, как ошпаренный, сердце колотясь где-то в горле. В проеме стояла воспитательница, Екатерина Николаевна, с стопкой белья в руках. Она замерла, глаза ее округлились. "Мальчики... ой.. я пожалуй позже зайду." На ее обычно строгом лице промелькнуло что-то странное — не осуждение, а скорее... удивление? Она смущенно улыбнулась и, пятясь, вышла, прикрыв за собой дверь. Я сидел, не дыша, чувствуя, как жар заливает щеки, уши, шею. "Черт..." выдохнул я, и слово прозвучало хрипло, чужое. Финн не смутился ни капли. Он обнял меня за плечи и притянул к себе, прижимая бок к своему боку. Его смех был низким, теплым, вибрирующим у меня в костях. "Пусть видит. Какая разница?" Он провел рукой по моей спине, успокаивающе. "Теперь никто не сможет нас разлучить. А если кто-то попытается, я за тебя стоять буду. Всем хватит." Мое сердце все еще колотилось, но уже не от паники, а от чего-то другого — от той бесшабашной уверенности, что была в его голосе. Я наклонился и легонько чмокнул его синяк, все еще желтоватый под глазом. "Не дерись больше без повода... тебе не идёт..." Я погладил его щеку, и улыбка сама потянула уголки губ. "Никакой разницы, просто, я немного смущаюсь просто целоваться, а тут еще воспитатель увидел..." Финн поймал мою руку и накрыл ее своей. Его пальцы были длинными, узловатыми, шрамы на костяшках — историями, которые я еще не знал. Второй рукой он обнял меня за шею и притянул ближе, до упора. "Хорошо, больше не буду без повода. Только если кто-то полезет к тебе." Его взгляд был серьезным, обещающим. "А смущаться не нужно, она точно не будет рассказывать никому плохого. Она давно хочет, чтобы я наконец подружился с кем-то." Что-то внутри меня дрогнуло и расправилось, как цветок на солнце. Я улыбнулся ему, совсем по-дурацки, широко, и лег ему на плечо, вжимаясь в твердую мышцу. "А я не буду рассказывать, что меня кто-то обижает, чтобы ты не дрался больше," пробормотал я ему в шею, и глаза уже сами закрывались. Усталость, теплая и тяжелая, накатывала волнами. "Давай спать, я уже засыпаю." Финн что-то пробормотал в ответ, укрыл меня одеялом получше, обнял за спину. Его тело было источником тепла, радиатором, около которого можно было навсегда избавиться от озноба. Он медленно гладил меня по волосам, и его голос становился тихим, сонным, колыбельным. "Хорошо, давай спать. Я буду рядом. Никто не тронет тебя, пока я тут. Спокойной ночи, Ноа." Я улыбнулся, уже почти во сне, и провалился в темноту. Но темнота оказалась небезопасной. Мне снился отец. Не просто образ, а полноценный сенсорный кошмар — запах перегара и пота, хриплый голос, который обзывал меня ничтожеством, и боль. Всегда боль. Удары ремнем по спине, оплеухи, пинки. А потом сцена сместилась, перекосилась — я стоял над телом своего единственного друга из старого двора, и понимал, что это я виноват. Я привел сюда отца. Я не убежал. Я... Я плакал. Во сне — беззвучно, а в реальности — с тихими, подавленными всхлипами, которые и разбудили Финна. Он проснулся мгновенно, без переходов, как будто и не спал. Его руки обхватили меня крепче, прижали к груди так, что я почувствовал твердые ребра и бешеный стук его сердца. "Ш-ш, все хорошо," зашептал он мне в ухо, и его голос был хриплым от сна, но абсолютно ясным. Он гладил меня по спине, большими, неумелыми, но такими уверенными кругами. "Я здесь, это только сон. Ты не один больше, я не дам ему тебя трогать. Никогда. Проснись, Ноа, посмотри на меня." Я проснулся. Резко, с ломкой. Воздух с свистом рвался в легкие. Я не сразу понял, где я, кто этот теплый, твердый мальчик, что держит меня так крепко. А потом понял — и крепче обнял Финна, вцепившись в него, как утопающий в спасательный круг. "Прости, если разбудил..." Я уткнулся носом в его шею, впадину между ключицами, где бился пульс. Он пах сном — самым лучшим запахом на свете. Я заплакал по-настоящему, тихо, без истерики, просто давая слезам течь и впитываться в его пижаму. Он не говорил больше ничего, просто держал, качал немного, шептал что-то неразборчивое, успокаивающее. И я уснул снова, прямо так, прижавшись к нему. И в этот раз кошмаров не пришло.