Конец здравого смысла в прямом эфире

Звучит заставка. В студии — Александр Гордон и Юлия Барановская. На экранах — размытые силуэты пожилых людей на фоне типовой хрущёвки.

Александр Гордон: Добро пожаловать на «Мужское/Женское», где сегодня мы опускаемся с романтических высот Парижа в благодатную, тёплую почву семейного быта. А точнее — в ту её часть, где произрастают вопросы, от которых вянут даже кактусы. Сегодня у нас в гостях — история не о любви, и даже не о ненависти. О поглощении. В прямом смысле. Мужчина обвиняет свою супругу в том, что она… съела его любимую книгу. Не метафорически. Физически. Прожевала и проглотила. Юлия Барановская (качая головой с лёгкой улыбкой): Саша, даже для нашего шоу это звучит как бред сумасшедшего. Но, как всегда, дьявол кроется в деталях. И в возрасте наших героев. Евлампию – 54 года. Он слесарь с хабаровского завода. Антонине – 77 лет. Она, если верить анкете, бывший библиотекарь. И они живут вместе. Непонятно, в качестве кого – то ли супруги, то ли сторожа и подопечного. Александр Гордон (смотрит в бумаги): Евлампий. Прекрасное, звучное имя, достойное героя былин. В студии, я слышу, уже кто-то хихикает. Перестаньте. Это человек труда. Человек, который, судя по всему, помимо гаечных ключей, ценит и слово печатное. Настолько ценит, что готов устроить скандал мирового масштаба из-за одного экземпляра, который… исчез в пищеварительном тракте его пожилой сожительницы. Он отказывается говорить, что это была за книга. Говорит: «Личное». Интригует. Юлия Барановская: А вот Антонина… Её коллеги из библиотеки, где она работала до пенсии, а потом, кажется, ещё лет двадцать просто приходила «проверить порядок», дали о ней очень… своеобразную характеристику. Цитирую: «Она не человек, она – тихий ужас в вязаном платочке». Говорят, от её взгляда в читальном зале студенты заочники сдавали работы раньше срока, а хулиганов-старшеклассников будто ветром сдувало. Однажды она застала мужчину, рвущего страницу из журнала. Через неделю он добровольно пришёл и переплел весь годовой подшив «Роман-газеты». Безвозмездно. В зале наступает тишина. Смешки над именем «Евлампий» стихают. Александр Гордон: Итак, картина вырисовывается. С одной стороны – мастеровой мужчина с таинственной книгой, ставшей предметом гастрономического интереса. С другой – семидесятисемилетняя женщина, чей взгляд, по слухам, способен остановить время и заставить каяться в грехах, которых не совершал. И между ними – пустое место на полке и вопрос: что за литература обладает такой ценностью, что её исчезновение приводит на телевидение? Кулинарная книга? Инструкция по сборке танка? Или нечто более… идеологически выдержанное? Встречаем наших героев. Надеюсь, они пришли не на голодный желудок. Дверь в студию открывается, и входит Евлампий. Его фигура плотная, сбитая, как будто выточенная из дерева тяжёлым трудом. На нём – чистый, но сильно поношенный пиджак поверх клетчатой рубахи, простые рабочие брюки и тяжёлые ботинки. Его лицо напоминает Хо Ши Мина – широкие скулы, узкие, проницательные глаза, седые усы и бородка. Он несёт в себе спокойную, топорную честность человека, который знает цену вещам и словам. На софиты смотрит с лёгким подозрением, как на новый, непонятный инструмент. Евлампий (садится, кряхтя, ставит руки на колени, как на совещании. Говорит низко, с хрипловатым хабаровским акцентом, слегка картавя): Добрый день. Александр Гордон: Евлампий, здравствуйте. Расскажите, с чего начался этот… литературно-гастрономический конфликт? Евлампий (вздыхает, смотрит куда-то в пространство перед собой): Живём. Дом – квартира, две комнаты. Я – на заводе, сменами. Она – дома. Раньше в библиотеке королевой была, теперь вот… королева дивана да телевизора. Быта у нас нет, как у людей. Молчание. Она молчит, я молчу. Разве что чайник закипит – ну, слово перекинется. Так годами. Юлия Барановская: А книга? Ваша любимая книга? Евлампий (его лицо оживляется, в глазах вспыхивает твёрдый, почти фанатичный огонёк): Книга… Это другое. Это не быт. Я человек читающий. После смены, когда в ушах ещё гул стоит, надо… отключиться. Не водкой, нет. Мыслью. Сильной мыслью. У меня полка своя была. Неброская. Классику она не трогала – Толстого, Чехова. А вот мою… мою книгу она всегда косилась. Александр Гордон: Что это была за книга? Почему она вызывала такое… внимание? Евлампий (сжимает губы, смотрит на ведущего с вызовом): Книга как книга. Про порядок. Про волю. Про то, как хаос в систему собрать. Старая. Раритет. Я её… берег. Не для посторонних глаз. Читал – и понимал: вот, есть же чёткий план. Не то что в жизни, в этом… (он машет рукой вокруг) бардаке. Юлия Барановская: И что произошло в тот день? Евлампий (лицо снова темнеет, голос становится жестче): Пришёл со второй смены. Усталый. Хотел… открыть, полистать. А на полке – пусто. Сначала подумал – убрала куда. Спрашиваю. Она смотрит на меня своими этими… библиотечными глазами. Говорит: «Не было твоей книги. Может, на работе забыл?». А я знаю – был! Я перед уходом проверил! Стал искать. Весь дом перевернул. А потом… (он делает паузу, и по его лицу проходит судорога отвращения) потом заглянул в мусорное ведро под раковиной. А там… обложка. Одна обложка. Слюнявая, помятая. И страниц – ни одной. Все… исчезли. Она священную книгу сожрала. Мою. Наследственную. Не просто книгу — а… фолиант для размышлений. На память деда. А она — в щи её, мать её! В студии воцаряется леденящая тишина. Даже Гордон на секунду замер. Евлампий (почти шепотом, но с такой ненавистью, что слова обжигают): Я к ней. Говорю: «Ты… ты её съела?». А она смотрит. И улыбается такой… кривой, старой улыбкой. Говорит: «А что такого? Бумага – она клетчатка. Для пищеварения полезно. А бред – он и на вкус бредовый. Я его переварила». Вот так. Съела. Мою книгу. Мою… мысль. Переварила, блядь. Он замолкает, тяжело дыша. Его кулаки сжаты так, что костяшки побелели. В его рассказе была не просто обида на уничтоженную вещь. Была осквернённая святыня, поруганный последний оплот смысла в бессмысленном быту. И его обидчица – не просто чудаковатая старуха, а какое-то инфернальное существо, пожирающее не просто бумагу, а самую суть. Александр Гордон (первым нарушает молчание): Евлампий, но вы всё равно не называете книгу. Эта тайна – ключевая. Без неё ваша история звучит как… психиатрический симптом. Вы понимаете? Евлампий (упрямо трясёт головой): Не ваше дело. Это между мной и… той книгой. И ею. Я пришёл не книгу обсуждать. Я пришёл спросить: как жить дальше? Рядом с человеком, который самое сокровенное… в желудок отправляет? Который даже словом не оправдывается, а… усмехается? Он уставился в камеру, и в его взгляде, действительно похожем на взгляд вождя, читались неразрешимые вопросы, которые явно выходили далеко за рамки испорченной книги. Сцена была готова для появления второй стороны – той самой, что способна переварить любое чтиво и, возможно, любое оправдание. Александр Гордон медленно выдыхает, складывая пальцы домиком. Александр Гордон: Что ж, Евлампий. У вас есть своя правда. Правда человека, у которого отняли не вещь, а символ. Акт, который вы рассматриваете не как вандализм, а как… кощунство. Но у любой медали есть обратная сторона. Обычно это та сторона, что лежит на подушке и смотрит в потолок. Давайте послушаем её. Приглашаем в студию Антонину. Дверь открывается медленно. Сначала в проёме показывается костыль, потом вторая рука, цепляющаяся за косяк. В студию входит Антонина. Это не просто старуха. Это существо, будто сошедшее со страниц сказок, где Баба-Яга ещё не обзавелась избушкой. На ней — тёмный, поношенный платок, завязанный под самым подбородком, и длинное, бесформенное платье. Её лицо — паутина глубоких морщин, но кожа натянута на скулах, как пергамент. А глаза… Глаза — два чёрных, невероятно живых угля, которые сразу находят камеру, а потом медленно, неотрывно переводятся на Гордона. В них нет старости. В них — леденящая, древняя, всепонимающая внимательность. От её взгляда у ассистента за кадром невольно отшатывается. Гордон не дрогнул, но его веки чуть опустились, будто прикрываясь от слишком яркого света. Она идёт к креслу мелкими, шаркающими шажками, беззвучно шевеля беззубым ртом. Когда садится, раздаётся тихий хруст — то ли костей, то ли дерева стула. Она усаживается прямо, складывает костлявые руки на коленях и смотрит. Молчит. В студии воцаряется такая тишина, что слышно гудение трансформаторов. Юлия Барановская (сделав глоток воды, осторожно): Антонина Степановна, здравствуйте. Ваш муж… сожитель, Евлампий, рассказал свою версию. Что вы можете сказать? Антонина (поворачивает к ней голову. Говорит она тихо, голос хриплый, скрипучий, и каждую фразу сопровождает влажным, чавкающим звуком, будто она пережёвывает слова): Здрав-ств-ствуйте… (пауза, чавк). Что сказать-то… (пауза, причмок). Живём… (она смотрит на Евлампия, и в её взгляде проскальзывает что-то острое). Голодом морит… вот что. Евлампий (вскакивает, его спокойствие лопается): Чего?! Я тебя морю?! Антонина (не обращая на него внимания, продолжает, методично чавкая после каждого слова): Щи… он варит… на один раз… (чавк). Котлету… одну… на сковородке… шипит… (причмок). А мне… говорит: «Ты… уже поела… вчера»… (она медленно облизывает безгубый рот). Хлеб… от меня… в тумбочке… запирает… на ключ… (чавк). Я… книжку… нашла… ну, с голодухи… с сольцой…Странички поштучно. Желудок не принимал первые две, а потом привык. Очень сытная книжка оказалась. Особенно серединка. Она замолкает, её чёрные глаза расширяются, и в них вдруг вспыхивает такая немыслимая, детская обида, что это страшнее любой ярости. Евлампий (орёт, трясясь от гнева): Врёшь, старая карга! Врёшь, как сивый мерин! Я тебе всегда накладываю! Садись – ешь! Ты сама отказываешься! Говоришь – не хочу! А потом по углам шныряешь, как таракан! Да ты историю съела! Артефакт! Это ж не «3 поросенка»! За неё коллекционеры из… из Москвы ползавода бы отдали! А ты её в щи крошила! Антонина (вдруг поворачивает к нему голову с такой резкостью, что хрустит шея. Её чавканье прекращается. Голос становится тише, но каждое слово падает, как камень): Три дня... щей не варил... Картошку всю на самогон перегнал... Ты… зверь… (пауза). Не человек… (пауза). Книжку… жалко… (её губы растягиваются в чём-то, напоминающем улыбку, от которой кровь стынет). А жену… не жалко… Она… с голоду… умрёт… И ты… сожрёшь… её… потом… Как книжку… Ты лучше скажи... где мои восемь тысяч пенсии... что ты на «редкую книгу» потратил? И кто этот «Хо Ши Мин»... в твоём паспорте на фото... Ты мне совсем чужой человек... Она снова замолкает, уставившись перед собой. В студии ледяной холод. Версия Евлампия о кощунстве над святыней разбивается о примитивный, животный ужас старого, голодного существа. И уже не ясно, кто здесь больший монстр: тот, кто прячет хлеб, или та, что в ответ пожирает чужие мысли. Гордон молча смотрит на них обоих, и впервые за долгое время на его лице читается не сарказм, а глубокая, неподдельная усталость от этой бездны. Александр Гордон пристально смотрит на Антонину, а затем на Евлампия. Его голос теряет сарказм, становясь методичным, как у следователя. Александр Гордон: Стоп. Давайте разведём эти два потока: голод и книгу. Антонина Степановна, вы съели книгу. Какую? Вспомните, что было на обложке. Название. Антонина (медленно водит чёрными глазами по потолку, чавкая. Говорит с трудом, как будто выуживая образы из глубокого колодца): Обложка… твёрдая… (чавк). Цвета… красный… чёрный… белый… (причмок). Буквы… зарубежные… не наши… Старая-престарая… бумага… пахла… мышами… и… злостью… Голодно было… (она снова облизывает губы, и это движение вызывает у аудитории содрогание). Съела… страницу… как блин… потом другую… на вкус… горькая… Евлампий (скрежеща зубами, но уже тише, с каким-то внутренним ужасом): Молчи… Юлия Барановская (озадаченно): Красно-чёрно-белая обложка, старинная, с иностранными буквами… Звучит как… какое-нибудь старое приключенческое издание. Или… политический памфлет? В зале и среди зрителей в студии проносится шепоток. Кто-то выкрикивает: «Да это, наверное, „120 дней Садома“! Маркиза де Сада в каком-нибудь редком издании!» Другие, глядя на суровое, аскетичное лицо Евлампия, предполагают: «Да какой де Сад! Это ж, наверное, „Капитал“ Маркса в старом издании! Или Ленин! Рабочий человек!» Александр Гордон (не сводя глаз с Евлампия): Евлампий, люди гадают. Марксизм-ленинизм? Редкая художественная литература? Ваша тайна создаёт почву для самых фантастических предположений. Но раз уж мы копнули так глубоко, давайте копнём ещё глубже. Как вы вообще оказались вместе? Мужчина 54 лет и женщина 77 лет. Это не типичный брак. Что вас свело? Антонина (внезапно отвечает первой, её голос становится чуть чётче, в нём слышатся отголоски былой, железной библиотечной интонации): Он… пришёл… в библиотеку… (чавк). Часто… сидел… в углу… читал… (пауза). Глаза… волчьи… голодные… не на книги… а на… знания… особенные… Потом… стал провожать… Боялся он меня… но шёл… Как пёс… за костью… Евлампий (перебивает, мрачно): Да не боялся я тебя! Мне… интересно было! У тебя одни книжки были – правильные. А я искал… другие. Те, что в общем доступе не лежат. В подсобке. В «спецхранении», как раньше говорили. Ты была единственная, кто туда доступ имела даже после пенсии. Ключница. От тебя пахло… нафталином и тайной. Он говорит это без любви, но с уважением, как о силе природы. Евлампий: Я подкатывался. Носил ей конфеты «Белочка», чай в термосе. Помогал тяжёлые папки носить. А она… (он смотрит на неё с той же смесью ненависти и странного почтения) она меня проверяла. Давала обрывки. Статьи. Цитаты. Смотрела, как я реагирую. Потом… потом моя комната в общаге сгорела. От курения. Выселять стали. А у неё – квартира от библиотеки, пустая, двухкомнатная. Она и говорит: «Переезжай. Будешь мои книги охранять. И печку топить». Я и переехал. Так и живём. Она – хранитель. Я… сторож.  Он замолкает, и в его словах повисает страшная картина: молчаливый симбиоз двух одиночеств. Он искал запретное знание, она — служительницу этого запретного знания, которая в обмен на тепло и компанию давала ему прикасаться к тайнам. И главной тайной, «корнем», стала та самая книга. Книга, которую теперь невозможно прочитать, потому что она переварена. История из бытового абсурда начинает прорастать в нечто мрачное и готическое, где библиотекарь превращается в жрицу, а слесарь — в адепта, лишённого теперь своего священного текста. После объяснения Евлампия о «спецхранении» и «корнях», Антонина медленно поворачивает к нему голову. Её чёрные, всевидящие глаза сужаются, а влажное чавканье затихает. Когда она начинает говорить, её голос звучит чуть громче, обретая ту самую «библиотечную» чёткость, от которой когда-то замирали читальные залы. Антонина (с холодной, безжалостной точностью): Жа-л-ко… тебе… меня? (Она хрипло усмехается, звук похож на скрип ржавых петель). Лжец… (пауза). Ты… в девяностых… пришёл… молодой… злой… пустой… (чавк). Искал… не книжки… а… ключи… (она делает жест костлявыми пальцами, будто поворачивает ключ в замке). К секретным… шкафам… К тем… что я… сторожила… От Российской… Империи… остатки… От сект… чёрных… оккультных… (её взгляд буравит Евлампия). Ты… мне… «Белочки»… носил… печку… топил… не из… жалости… А как… сторожевой… пёс… кость… у хозяина… выслужить… хотел… (причмок). Чтобы я… тебе… дала… почитать… то… чего… нигде нет… Евлампий (его лицо, до этого казавшееся непроницаемым, дрогнуло. В глазах мелькнула паника, быстро подавленная гневом): Молчи, старая! Что ты несёшь! Какие секты?! Мне тебя правда было жалко! Мужики на заводе про тебя гадости говорили! Что ты одна, как перст, в этой своей каменной берлоге! Мне 23 было, а тебе – под пятьдесят! Я по-человечески! Антонина (не обращая внимания на его вспышку, продолжает монотонно, как зачитывает каталог): Глаза… не врут… Ты… листал… не Маркса… Искал… ритуалы… контакты… с тёмными… силами… Хотел… кого-то… (она делает долгую, театральную паузу, втягивая в себя воздух со свистом)… воскресить… Да… воскресить… мёртвого… человека… Которого… все… прокляли… Имя… его… шептали… по ночам… в страхе… Она не произносит имя вслух. Но её взгляд, полный леденящего знания, говорит всё за неё. В студии повисает тяжёлое, шоковое молчание. Шепоток зрителей обрывается. Даже Гордон замер, его аналитическое выражение лица сменилось настороженным. Евлампий (бледнеет, его рука непроизвольно сжимается в кулак. Он пытается говорить спокойно, но из груди вырывается хрип): Это… бред. Старостиный бред. У тебя крыша поехала от одиночества. Я интересовался историей. Философией. Всё. Антонина (впервые за весь разговор её губы растягиваются в нечто, отдалённо напоминающее улыбку, но от этого не становится теплее): А книга… которую… я съела… (чавк). Она… и была… твоим… «учебником»… Ты… её… как икону… хранил… Перечитывал… в ночи… Думал… нашёл… путь… (её голос становится язвительно-сладким). А я… его… сжевала… и переварила… Твой… путь… в канализации… теперь… Евлампий… А... кстати... ту тетрадку... с ленинскими цитатами... в синей обложке… Она тоже съедобная? А то я её на чёрный день припасла... Он вскакивает, его тело напряжено, будто готово броситься. Но он лишь стоит, трясясь от бессильной ярости и ужаса, что его самую страшную, закопанную на тридцатилетней глубине тайну вот так, чавкая и причмокивая, вытащили на свет перед всей страной. Александр Гордон (медленно поднимает руку, требуя тишины. Его лицо непроницаемо, но в глазах — холодное понимание): Что ж. Кажется, мы докопались до того самого «корня». И он оказался гораздо ядовитее и глубже, чем можно было предположить. У нас вынужденный перерыв. Нам всем нужно… переварить эту информацию. Звучит резкий, тревожный джингл, и картина уходит в рекламную паузу, оставляя в студии витать тяжёлое, невысказанное имя и призрак кошмарной идеи, которая тридцать лет жила в тихой хабаровской квартире под охраной библиотекарши-жрицы и слесаря-адепта.

Экран гаснет. Звучит мажорная, нарочито бодрая музыка. На экране — девушка в спортивном костюме с идеальной улыбкой бежит по живописной тропе.

Голос за кадром (энергичный): Устали от старых проблем? Пора зажечь по-новому! Представляем инновационный кардиотренажер «Бег от свободы»! Не просто беговая дорожка, а ваш личный цифровой коуч! Встроенный ИИ анализирует ваши жизненные неудачи через камеру и микрофон и преобразует их в персональную программу тренировок! Чем больше стресса — тем выше скорость! Сжигайте калории и негатив одновременно! Специальная модель «От всех дверей» для тех, кому вход только через окно! «Бег от свободы» — ваш путь к свободе начинается здесь! Резкая смена картинки. Стилизованная графика, напоминающая старый детектив. Голос (заговорщицкий): Всё тайное становится явным. Новый сериал «Спецхран» только на канале «Ностальгия». Ленинград, 1986 год. Молодой библиотекарь получает ключ от запертой комнаты, где хранятся книги, которых официально не существует. Но за этими книгами охотятся не только читатели… Мистический триллер о силе слова, запертого под семью печатями. Премьера в понедельник. «Спецхран» — некоторые знания лучше не трогать.

Яркие краски, динамичная музыка. На экране — кадры из кухни, где молодая пара что-то весело готовит.

Голос (добрый, семейный): В семье — как в химической лаборатории: важно соблюсти баланс. «Домашний реактив» — новый кулинарный проект, где мы не просто готовим, а ставим эксперименты! Научим, как из минимального набора продуктов, одной старой книги и вселенской обиды создать кулинарный шедевр, который точно запомнится! Первый выпуск: «Бифштекс по-пражски: теория и практика жизненного пространства». Смотрите в субботу! «Домашний реактив» — превращаем любой конфликт в изысканное блюдо!

Звучит знакомая джазовая отбивка. Свет возвращается в студию. Гордон сидит, подперев голову рукой. Барановская выглядит серьезно и уставшее.

Александр Гордон (медленно, с ледяной интонацией): Итак, мы вернулись. К нашей, внезапно, не кухонной, а кабинетной драме. Евлампий. Антонина. После перерыва, в тишине, до меня наконец дошла простая мысль. Красно-бело-чёрная обложка. Старая книга на иностранном языке. «Корни». Ритуалы. Желание… воскресить. (Он резко поднимает голову и смотрит на Евлампия). Один из зрителей (с места встает и выходит в зал с торжеством вытаскивает полиэтиленовый пакет): Вот! Остатки! Не переварила! (Высыпает на стол мокрую, жёлтую, но узнаваемую массу — несколько склеенных страниц с немецким готическим шрифтом). Следственный комитет забрал основную часть, это — вещдок! И анализ желудочный у неё брали! Там чернила нашли! Чёрные, сойеровские! Александр Гордон: Евлампий, я задам вопрос прямо, и, ради всего святого, солгите, если я не прав. Книга, которую съела ваша жена… это была книга Адольфа Гитлера «Моя борьба» («Mein Kampf»)? Участковый: Я… я подтверждаю. Остатки книги изъяты. Анализ… показал наличие бумаги, чернил и… и следов квашеной капусты. Но состава преступления — умышленной порчи имущества особой ценности — нет! Ибо ценность не установлена, а голод — смягчающее обстоятельство. И ещё… (обращается к Евлампию). Гражданин, это вам повестка. От прокуратуры. По вопросу пропаганды… экстремистской литературы. Коллекционеры ваши из Москвы — это ФСБ, блин. В студии — абсолютная тишина. Евлампий не отвечает. Он смотрит в пол, его лицо — каменная маска. Но это молчание красноречивее любой исповеди. Антонина тихо чавкает, кивая, будто подтверждая догадку. Юлия Барановская (с трудом скрывая отвращение и шок): Вот он… «корень». Не метафорический. Самый что ни на есть настоящий, ядовитый корень самой чудовищной идеологии в истории. И тридцать лет он лежал в вашем доме. Не исторический артефакт для изучения, а… «учебник». И вы… вы пытались привить это своему сыну. Назвали его… Аккакий. (Она смотрит на Евлампия с новым пониманием). Это не просто имя. Это… насмешка? Шифр? Часть вашего больного мира? Евлампий (хрипло, не поднимая глаз): Я хотел сделать его сильным… Чистым. Порядок должен быть в голове. Она (кивок на Антонину) всё испортила. Сначала книгу. Потом — его. Александр Гордон: Прекрасно. Из обыденного абсурда мы добрались до исторического кошмара. Но у каждой истории, даже самой тёмной, есть живой свидетель. Тот, кто вырос в этой теплице из нафталина, оккультизма и… этого. Давайте выслушаем его. Приглашаем в студию сына наших героев. Аккакия. Дверь открывается. В студию входит молодой человек лет двадцати. Он одет просто — джинсы, свитер, на лице усталость и глубокая, хроническая неприязнь ко всему происходящему. Он садится, отстранённо оглядывает родителей. Александр Гордон: Аккакий, вы взяли отгул в институте в Петербурге, чтобы приехать. Что вы можете сказать об этой ситуации? О книге. О родителях. Аккакий (говорит тихо, но чётко, с накопленной за годы горечью): Что сказать? «Спасибо»? За что? За имя, над которым смеялись все, от детсада до деканата? Аккакий Евлампиевич. Звучит как диагноз. Или за… воспитание? (Он смотрит на отца). Отец. Который с детства вбивал в меня про «порядок», «чистоту крови» и «истинных арийцев». Заставлял учить немецкий не для Гёте, а чтобы я мог читать «источники». Он хотел слепить из меня солдатика для войны, которая закончилась за полвека до моего рождения. А когда я в 14 лет сказал, что это бред и мне нравятся девочки из соседнего двора, а не мифические «нордические идеалы», он неделю со мной не разговаривал. Как с предателем. Юлия Барановская: А мать? Аккакий (с непроизвольной дрожью в голосе, бросая быстрый взгляд на Антонину): ах мать… Я её боюсь до сих пор. Её методы были другими. Не идеология. Инквизиция. Она сажала меня в комнате и приносила стопки книг. Не детские. Латынь. Кант в оригинале. Греческих трагиков. Говорила: «Пока не прочитаешь и не перескажешь — не выйдешь. Мозг должен работать на опережение, иначе его съедят глупые мысли». Она и съела… эту вашу книгу? (Он горько усмехается). Логично. Она всегда всё контролировала. Что мне читать, что думать. Видимо, решила, что эту пищу для ума пора переварить в прямом смысле. Чтобы окончательно стать главной и единственной в этом доме. Они оба… они вырастили меня не человеком, а полем боя своих уродливых идей. Отец — фанатик. Мать — библиоголик-тиран. А я — их неудавшийся эксперимент. Который сбежал в Петербург и пытается забыть, как его зовут. Он замолкает. Его монолог, лишённый истерики, полный холодного, аналитического отчаяния, повесил последнюю точку в истории. Книга была не просто книгой. Она была центром тяжести семейной вселенной, где сталкивались безумие отца и всепоглощающий контроль матери. Аккакий стал живым свидетельством провала этой чудовищной системы. В студии воцаряется тягостная тишина, в которой уже не осталось места для выяснения, кто прав, а кто виноват. Оставалось лишь констатировать крах. Слова сына, холодные и точные, как скальпель, кажется, достигают Евлампия наконец. Его каменное спокойствие взрывается. Он вскакивает, его лицо искажается гримасой, в которой смешались ярость, предательство и безумие. Евлампий (орёт, и в его крике, хриплом и срывающемся, проскальзывают гортанные, не русские звуки – то ли обрывки немецкого из его «учебника», то ли что-то, напоминающее вьетнамскую речь, создавая чудовищную помесь): Du… verdammter… Verräter! Sohn… des… Unglücks! Ты… ничего… не понимаешь! Порядок… он… должен быть! Или… alles… kaputt! Ты… как она… всё… испортил! Ihr… alle… Schweine! Он выглядит в этот момент как пугающий гибрид двух призраков – яростного фанатика-нациста и хладнокровного вьетнамского революционера, говорящий на языке абстрактной ненависти. Александр Гордон (вскакивает и бьёт кулаком по столу с такой силой, что подскакивает микрофон): Молчать! Здесь не пивная и не окоп! Выключите свою какофонию! Вы на русском телевидении, а не в кошмарном сне историка! Аккакий (также резко встаёт, его голос, тихий раньше, теперь звучит громко и властно): Отец! Сядь! Ты опозорил нас достаточно! Хватит! Ты не вождь партизан и не командуешь армией! Ты – слесарь с заводской проходной, у которого сгнила башка от старой книжки! Сядь и замолчи! Неожиданная твёрдость сына, его откровенное презрение, остужают Евлампия, как ушат ледяной воды. Он тяжело дышит, опускается в кресло, но в его глазах по-прежнему тлеет огонь. Он понимает, что проиграл сына. Проиграл морально. И тогда он задействует последний, отчаянный козырь. Евлампий (вытирая пот со лба, говорит уже тише, но с вызовом глядя на Гордона): Юридически… вы всё нарушили. Клевета. Домыслы. Травля. Моя книга – частная собственность. Её уничтожение – ущерб. Я… вызываю своего адвоката. Из Москвы. Он разберётся со всей этой… цирковой артелью. Он достаёт из кармана телогрейки древний кнопочный телефон и отправляет СМС. Александр Гордон (с плохо скрываемым раздражением предчувствия): Очередной клоун в парике? Колдун с юридическим дипломом? Давайте, удивите нас. Проходит несколько минут напряжённого молчания. Дверь открывается. В студию входит молодой человек. На этот раз он одет в тщательно отглаженный, но явно тесный и вышедший из моды советский костюм синего цвета «полупредставительского» образца. Галстук завязан неловким узлом. Его волосы аккуратно зачёсаны, но на макушке, почти незаметно, торчит всё тот же чёрный ободок с кошачьими ушками, будто он и не думал от него отказываться. Это Василий (Гриша Страшный). Он несёт потрёпанный дипломат из кожзама. Василий (картавя, но с подчёркнутой, почти бюрократической важностью): Здравствуйте. Меня зовут Василий Игнатьевич. Я представляю интересы гражданина Евлампия. (Кладет дипломат на стол). Прежде всего, протокол. Всё, что говорилось про какую-либо конкретную книгу – домыслы. Нет ни фотодоказательств, ни экспертизы бумажной массы… э-э-э, содержимого. Есть факт уничтожения частной собственности, совершённый гражданкой Антониной. Налицо состав правонарушения, подпадающий под статью 167 УК РФ «Умышленное уничтожение…» Александр Гордон (не даёт ему договорить, смотрит на него с ледяным изумлением): Вы… Вы опять? Василий, вам мало двух провалов? Вы теперь оккультных нацистов защищаете? Это уже не карнавал, это – клинический случай! Василий (бледнеет, но старается держаться): Моя специализация – защита сложных, маргинальных клиентов от произвола системы и… семейного насилия. Здесь налицо системная травля моего подзащитного. Его мировоззрение… Аккакий (внезапно громко смеётся, горько и цинично): Да вы посмотрите на него, батюшка! Ваш «московский адвокат» выглядит как выпускник ПТУ, играющий в следователя! С кошачьими ушками! Это ваш «орден»? Ваш «Тевтонский рыцарь»? Боже, это смешнее, чем моё имя! Евлампий смотрит на Василия, на его ушки, на дешёвый костюм, и в его глазах гаснет последняя надежда. Его «тяжёлая артиллерия» оказалась пародией, приведённой его же собственным безумием. Гордон смотрит на эту сцену: безумный отец, съевшая книгу мать, несчастный сын и адвокат-фурри. Он медленно выдыхает, готовясь вынести приговор всей этой немыслимой истории. Гордон, услышав слова Антонины, медленно поворачивается к Евлампию. Его взгляд становится подобен щупальцам, которые только что нащупали новую, сочную деталь. Александр Гордон (голос становится сладковато-ядовитым): Стоп. Давайте вернёмся с ваших идеологических высот на грешную землю. На землю, которая пахнет не нафталином, а… бетонной пылью. Антонина Степановна, у вас есть пенсия. Небольшая, но есть. Евлампий, кто распоряжается бюджетом в вашей коммуне? Евлампий (сразу насторожившись, бросает взгляд на жену): Она… она получает. Карточку свою. Я не трогаю. На еду хватает. Антонина (издаёт долгий, чавкающий звук, похожий на мокрый смешок): Хва-а-тает… (пауза, причмок). Ему… не до моей… карточки… У него… свой… «дружочек»… есть… (она косится на Евлампия змеиным взглядом). В соседней… квартире… Сидит… Хохол… Петро… звать… Кукубенко… Красивый… шустрый… как таракан… Из конторы… той самой… «Баракострой»… что по телеку… врала… В студии будто включают звук. «Баракострой» — это имя из кошмарного сна рекламы, символ обмана и ветхих хрущёвок, построенных гастарбайтерами. Все в шоке смотрят на Евлампия. Евлампий (багровея, орёт): Молчи, старая карга! Что ты врешь! Он… он консультант! Помогает с инвестициями! Антонина (торжествующе чавкая, достаёт из складок платья потрёпанную тетрадку в клетку): Инвестиции… в его… «паи»… Сберкнижку… мою… пустую… Вот… (она швыряет тетрадку на стол). Записала… Все… даты… Все… суммы… Которые он… носил… Петро… Последний раз… на прошлой неделе… Двадцать тысяч… на «первоначальный взнос»… за дачу… которой нет… Гордон (поднимает тетрадку, листает, и на его лице расцветает гримаса чистейшего, неподдельного восхищения): Браво! Просто браво! Евлампий! Вы — гений! Вы десятилетиями копили и изучали «Майн Кампф» для воскрешения духа Третьего рейха, а на практике оказались лёгкой добычей для первого попавшегося афериста с дипломом менеджера из «Баракостроя»! Петро Кукубенко! Звучит! Это же идеально! Он продаёт вам воздух, а вы… вы ему за этот воздух отдаёте пенсию жены! Вы не строитель рейха, вы — мечта любого мошенника! Наивный, верящий в великие идеи и склонный к финансовой доверчивости! Евлампий (в полном бешенстве и замешательстве): Он… он обещал! У них проект! «Арийское поселение» под Хабаровском! Чистая земля! Для своих! Аккакий (закатывает глаза и стонет): О боже… «Арийское поселение» от «Баракостроя»… Папа, ты серьёзно? Ты думал, они будут строить тебе шале в альпийском стиле? Там будут картонные стены и туалет на улице, который зимой промёрзнет! Петро на эти деньги уже, наверное, третью иномарку купил! Юлия Барановская (смотрит на Евлампия с искренним состраданием, в котором уже нет злости): Евлампий… вас просто… обманули. Самый банальный, примитивный обман. А вы… вы поверили, потому что он говорил вам правильные слова. О чистоте. О своём круге. Он играл на вашей… вашей самой больной и самой глупой мечте. Евлампий сидел, раздавленный. Его идеологический карточный домик, и так пошатнувшийся, рухнул окончательно, обнажив не философа-революционера, а жалкого, обманутого старика, которого «развели» на деньги даже не хитрые чекисты, а просто жулик с красивой вывеской. Василий, его «адвокат», беспомощно переминался с ноги на ногу, понимая, что против бухгалтерской тетрадки старухи и факта мошенничества его картавые цитаты из кодекса бессильны. Александр Гордон (обращаясь в камеру): Итак, финальный акт. Мечтатель о тысячелетнем рейхе оказался клиентом строительной пирамиды. Хранительница тайного знания — бухгалтером, ведущим учёт своему разорению. И всё это на фоне съеденной библии ненависти. По-моему, мы только что наблюдали идеальную метафору всей нашей… эпохи. Но раз уж прозвучало имя Петро Кукубенко, то, думаю, нам стоит дать слово и этому предприимчивому молодому человеку. Не находите? Дверь в студию распахивается, и входит Петро Кукубенко. Он выглядит именно так, как можно было ожидать: загорелое, ухоженное лицо, модная, но безвкусная куртка, слишком яркие часы на запястье. Он излучает показную уверенность продавца, который только что закрыл сделку. Он широким жестом обходит стол, подходит к Василию, который застыл в своей роли адвоката с кошачьими ушками, и хлопает его по плечу, как старого приятеля. Затем Петро наклоняется, его губы почти касаются уха Василия, и он что-то быстро и негромко шепчет. Слов не разобрать, но интонация – сладкая, заговорщицкая, с лёгким смешком. Василий замирает. Его профессиональная маска «строгого представителя» даёт трещину и рассыпается в прах. По его шее, щекам, кончикам ушей растекается густой, предательский румянец. Он не отстраняется. Он замирает, будто под гипнозом. Его обычно насмешливый или холодный взгляд становится влажным, томным, широко открытым. Он смотрит на Петро снизу вверх, и в его зелёных глазах появляется смесь паники, стыда и… неподдельного, пошлого удовольствия. Он похож в этот момент не на адвоката, а на милого суккуба, пойманного на месте преступления – того, кого только что назвали его истинным, смущающим именем. Он даже слегка приоткрывает рот, словно пытаясь что-то сказать, но издаёт лишь беззвучный выдох. Его пальцы нервно теребят край пиджака. Петро, довольный произведённым эффектом, отстраняется, его взгляд скользит по покрасневшему лицу Василия с выражением собственника, и лишь потом он обращается к залу, включая своё стандартное «шановни публика!». Василий же остаётся сидеть, пылающим пятном стыда и странного возбуждения, совершенно потерявшим нить защиты и понимание, где он находится. Петро (широко улыбаясь, с заметным украинским акцентом): Добридень, шановни публика! Ох, який гарний зиритель! Ну шо, я чую, тут хтось погано говорить про нашу компанію «Баракострой»? Це ж наклеп! Он хватает пульт и включает проектор. На экране возникают яркие, отретушированные фото: улыбающиеся семьи на фоне свежеокрашенных фасадов, дети на новых игровых площадок. Петро (пафосно): Гляньте! Це наши об'єкти! Це щастя людей! Ми будуемо мрію! А цей шановний… (кивает на Евлампия) … наш вірний інвестор! Він не платив за «арейське селище», це брехня! Він інвестував у майбутнє цих діточок! У «Еко-Хаба»! Це сучасний котеджний селищ з автономною каналізацією та духовним розвитком! Александр Гордон (сухо): Автономная канализация — это та, что вытекает прямо в соседний овраг? А духовное развитие — от созерцания трещин в несущих стенах? Петро (не смущаясь): Ви жартуєте! У нас всі документи, всі дозволи! Ось, дивіться сертифікат… В этот момент из первого ряда зрительного зала поднимается невысокий, плотный мужчина в строгом, но немодном костюме. У него серьёзное, невыразительное лицо чиновника. Он держит в руках увесистую папку. Мужчина (говорит ровно, без эмоций, с казёнными интонациями): Позвольте прервать этот… рекламный ролик. Я — депутат Государственной Думы Павел Сергеевич Творожков. Я руковожу комиссией по контролю за долевым строительством. В отношении компании «Баракострой» нами совместно с Генпрокуратурой и ФСБ было проведено расследование. В студии гробовая тишина. Петро замирает с открытым ртом, улыбка сползает с его лица. Депутат Творожков (открывает папку): Ваши «объекты» — это самострой на непригодных для жилья землях. Ваши «счастливые жители» на фотографиях — это ваши же родственники и нанятые актёры. Все ваши «документы» — подделки. А деньги «инвесторов», включая средства гражданина Евлампия, были выведены через цепочку подставных фирм в офшоры и на личные счета руководства, включая ваш, гражданин Кукубенко. (Он кладёт на стол перед Петро распечатку со строчками транзакций). ФСБ уже проводит задержания в центральном офисе в Москве. Спецгруппа, вероятно, уже подъезжает и к этой студии. Ваш цирк окончен. Слово «ФСБ» повисает в воздухе, наэлектризовывая его до предела. Петро (бледнеет, его акцент становится почти истерическим): Це… це провокація! Я нічого… Я просто менеджер! Мене підставили! Он отчаянно оглядывается, его взгляд падает на Василия, но тот лишь с ужасом отводит глаза, понимая, что вляпался в историю, которая уже пахнет не скандалом, а тюремным сроком. Александр Гордон (смотрит то на Евлампия, то на Петро с завершённым видом): Идеальный финал. Фашист-недоучка, мечтавший о чистоте, финансировал своими последними грошами обычную, грязную, вороватую пирамиду. Его «тысячелетний рейх» оказался дачным кооперативом с сортиром на улице, которым заправляет жулик. Поэзия, я считаю. Антонина Степановна, вы съели одну ядовитую книгу. А ваш муж накормил деньгами целую ядовитую схему. Кто из вас эффективнее боролся со злом — вопрос философский. А практический вывод прост: Евлампию теперь не до воскрешения призраков. Ему бы свои кровные, проеденные тараканами в голове и мошенником из соседней квартиры, через суд попытаться вернуть. Если, конечно, его нового «дружка» Петро не увезут в момент из студии в машине с синими маячками. Что, я suspect, произойдёт примерно через пять минут. Он откидывается на спинку кресла. История, начавшаяся с абсурдного обвинения в поедании книги, завершилась полным и закономерным крахом всех её участников на фоне расследования ФСБ. Сцена в студии замирает на секунду после слов Гордона. Потом всё происходит быстро. Охрана (двое крупных мужчин в чёрном) решительно подходит к Петро. Тот, перестав кричать, смотрит на них с животным страхом. Петро (вырываясь, кричит Василию хриплым шёпотом, полным обиды и паники): Василь! Родненький! Скажи їм! Ти ж моя остання надія! Я ж тобі… я ж тобі квитки на Мальдіви купив! Василий (стоявший всё это время в оцепенении, медленно поворачивает голову. На его лице не осталось ни растерянности, ни картавой важности. Только холодная, отточенная циничная усмешка. Он смотрит на Петро, будто на интересный, но слегка надоевший экспонат). Он подносит два пальца к своим накрашенным губам и посылает Петро немой, театральный воздушный поцелуй. А затем, медленно и чётко, поднимает ту же руку, складывая пальцы в жест «фак». Он делает это элегантно, почти балетно. Ни слова. Только этот жест. Петро, с выпученными глазами, уволакивают за дверь. Александр Гордон (смотрит на эту пантомиму, кивает, как будто поставив мысленную галочку, и обращается в камеру. Его голос звучит устало, но с леденящей ясностью): Ну вот и всё. Занавес. Сегодняшний выпуск можно было бы назвать «Сказка о трёх дураках». Дурак первый – Евлампий. Нёс в себе великую, чудовищную идею, а на деле оказался питательной средой для плесени в собственной голове и для самого примитивного мошенника. Его «рейх» сгинул не в огне Сталинграда, а в бетонном замесе «Баракостроя». Мечтал о вечном ордене, а профинансировал дачный сортир. Юлия Барановская (подхватывает, её голос тихий и грустный): Дурак второй – Антонина. Хранительница знаний, которая, вместо того чтобы лечить мужа от этой заразы, лишь запирала её в доме и кормила своей ядовитой пассивной агрессией. Она не съела книгу. Она десятилетиями переваривала свою жизнь в молчаливой ненависти, а в финале просто перевела её в материальную плоскость. Вы оба создали ад друг для друга. И пытались вырастить в нём сына. Александр Гордон: Дурак третий – Петро. Думал, что играет в игру «обмани лоха». Не понял, что сам – лишь мелкая пешка в большой игре, где правила пишут не в рекламных буклетах, а в Уголовном кодексе. Его Мальдивы закончились в коридоре этой студии. Он делает паузу, обводит взглядом оставшихся: сломленного Евлампия, молчаливо чавкающую Антонину, циничного Василия и уставшего Аккакия. Александр Гордон: Итог? Не осталось ни правых, ни виноватых. Осталась лишь вонь: от разложившихся идей, от съеденной бумаги, от финансовых афер и от несбывшихся надежд. Единственный, кто сегодня вышел сухим из воды – это наш любимец Василий. Он понял главное: в этом мире не важно, что защищаешь – Бендера, фембойчика или фашиста-недоучку. Важно – как ты выглядишь в кадре и какой эффектный жест можешь послать на прощание. Он – продукт нашего времени. А они – его отходы. Всем спасибо. Программа «Мужское/Женское» завершена. Храните деньги в сберегательной кассе. Если, конечно, она не называется «Баракострой». Камера медленно отъезжает от стола ведущих, которые уже не смотрят на гостей, перешёптываясь о чём-то своём. Последний кадр – лицо Аккакия. Он смотрит в пустоту, и в его глазах – не облегчение, а бесконечная, глубокая усталость. Он стоит, чтобы уйти, но, кажется, не знает, в какую сторону идти. Экран гаснет. ТИТР: «Все имена, сходства с историческими деятелями и рецепты приготовления книг — случайны. Администрация шоу не рекомендует употреблять в пищу печатную продукцию, особенно идеологически заряженную. Следующий выпуск: спор двух братьев-дальнобойчиков о том, чья фура больше похожа на портрет Аллы Пугачёвой».