Word on a Wing

14 октября, 1975 Хэмпстед-он-Мур   David Bowie – Station to Station “Here are we, one magical movement from Kether to Malkuth It's not the side effects of the cocoon You're quite happy with the scenes from a movie Looking for the right line...” Дорога к поместью Блэка-старшего петляла между холмами, как брошенная серая лента. Сириус шел впереди, и его тяжелые ботинки выбивали из гравия звук, похожий на барабанную дробь. Он не обернулся ни разу, словно был уверен, что Римус последует за ним — послушная тень в застиранной рубашке — Значит, это и есть обитель великого отшельника? — Сириус кивнул в сторону холмов, и в его голосе прорезалась сухая, злая насмешка.  — Моя мать называет его «ошибкой природы». Хотя, судя по запаху навоза и этим рожам в городе, природа здесь ошибается на каждом шагу. — Понятия не имею, что за блажь ударила ей в голову, — Сириус пнул подвернувшийся под ноги камень, и тот с сухим стуком улетел в кювет.  — Она несла какую-то чушь про «наглядный пример падения». Сказала, если я не хочу жить по её указке в Лондоне, то буду гнить здесь, пока не взвою. Видимо, дядя Альфард в её представлении — это что-то вроде пугала для непослушных детей. Римус молчал, прижимая чемодан к груди. Вес багажа заставлял бинты на ладонях натягиваться, и каждый шаг отзывался вспышкой боли. Но он не мог отпустить. Не сейчас, когда на него смотрели эти чужие, ртутно-серые глаза. — У мистера Альфарда... хорошая библиотека, — выдавил Римус. — Он редко заходит в город. Отец говорит, что он слишком горд для общины. — Слишком горд? — Сириус внезапно остановился и резко обернулся. — Или просто слишком нормален для этого склепа?  —… — Слушай, Римус, ты когда-нибудь видел что-то ярче церковных витражей? Ну, не знаю... Был в Сохо хотя бы? Римус покачал головой. Сириус смотрел на него так, будто разглядывал редкое насекомое под стеклом. — Ну конечно. Тишь, гладь и Божья благодать, — Сириус снова зашагал вперед, но теперь медленнее. Он рассмеялся — коротким, лающим смехом, который эхом отразился от каменных стен придорожной ограды. — А я думаю, что мы с дядей просто устроим здесь небольшое восстание. Как тебе идея? Римус посмотрел на затылок Сириуса, на его длинные волосы, которые развевались на ветру, и впервые подумал, что «порча», о которой говорил отец, выглядит совсем не так, как он себе представлял. Она не была гнилью. Она была ослепительной. Они подошли к кованым воротам поместья. На столбах замерли каменные горгульи, покрытые лишайником. Сириус замер, глядя на дом, который возвышался над холмом как темный замок. — Пришли. Чистилище, дубль два. Поможешь занести вещи внутрь? Я не кусаюсь. По крайней мере, пока не увижу дядю. Римус не совсем понял что он имел ввиду. Он лишь едва заметно кивнул и крепче перехватил ручку чемодана. Кожа на ладонях горела так сильно, что перед глазами плыли темные пятна, прям как на руках, но он упрямо смотрел себе под ноги. — Ясно, — Сириус резко выдохнул и картинно всплеснул руками, едва не задев плечо Римуса.  — Значит, режим радиомолчания? Потрясающе. Он сделал несколько быстрых шагов вперед, потом резко затормозил, заставив Римуса почти врезаться в него. — Послушай, Ринус — или как там тебя? — Сириус прищурился, в упор разглядывая бледное лицо парня.  — Ты хоть на что-то можешь ответить развернутым предложением? А то я чувствую себя чертовой говорящей шкатулкой, которую завели и бросили посреди пустоши. Что, в вашем приходе за лишнее прилагательное полагается десять ударов плетью? Римус поднял взгляд. На мгновение ему захотелось сказать, что в его мире плеть — это не метафора, а тишина — единственный способ выжить.  Но вместо этого он лишь тихо произнес: — Мы просто... не привыкли много болтать без дела. — «Без дела»? — Сириус фыркнул, толкая тяжелую створку ворот. Та отозвалась протяжным, ржавым стоном. — Друг мой, в этом мире нет ничего важнее «дела», чем хорошая беседа. Иначе как мы поймем, что еще не превратились в эти каменные статуи? Он широким жестом указал на поместье. — Иди за мной. Посмотрим, насколько глубока кроличья нора нашего «опального» дядюшки. Они миновали заросшую аллею, где гравий давно проиграл войну сорнякам. Дом Альфарда приближался, обрастая деталями: облупившаяся краска на оконных рамах, треснувшие витражи на чердаке и плющ, который сдавливал кирпичные стены так плотно, словно пытался их задушить. Сириус пнул парадную дверь. Она не была заперта — в Хэмпстед-он-Мур никто не запирался, здесь боялись гнева Господня, а не воров. Внутри воздух был другим. Он не пах навозом или ладаном. Это был густой коктейль из запаха старой бумаги, прогорклого масла, дорогого табака «Dunhill» и чего-то сладковато-химического, от чего у Римуса запершило в горле. — Эй! Есть тут кто живой? Или мне сразу заказывать обратный рейс в ад? — голос Сириуса гулко ударился о высокие потолки холла. Римус замер у порога, не решаясь поставить чемодан на ковер, который когда-то явно стоил целое состояние, а теперь был покрыт слоем серой пыли и пеплом. Его ладони пульсировали. Кровь под бинтами стала липкой, и он чувствовал, как ткань присыхает к ранам. Боль была такой острой, что мир вокруг начал терять четкость, превращаясь в размытое кино. — Матерь Божья, Сириус Блэк, не ори. Ты в английской провинции, а не на концерте тех волосатиков, которых ты слушаешь, — из глубины дома, откуда-то из-за нагромождения коробок, донесся ленивый, чуть хриплый голос. Альфард Блэк появился внезапно. Он выглядел как человек, который забыл, какой сейчас год. На нем был шелковый халат глубокого винного цвета, накинутый прямо поверх помятой рубашки, и дымящаяся сигарета в тонких пальцах. Его лицо было испещрено сеткой морщин, но глаза — точно такие же серые и насмешливые, как у Сириуса — сияли лихорадочным блеском. Он остановился, окинув племянника коротким взглядом, а затем его глаза переметнулись на Римуса. — А это еще кто? Твой конвоир или местный херувим на полставки? — Альфард выпустил струю дыма, которая зависла в воздухе серым нимбом. — Это Римус. Он помог мне дотащить шмотки через этот парад уродов, который вы называете городом, — Сириус бесцеремонно бросил свой чемодан прямо на пол.  Грохот заставил Римуса вздрогнуть, и он невольно охнул, когда резкое движение отозвалось в запястьях. Альфард прищурился. Он был опытным игроком в человеческие слабости и сразу заметил, как парень в дешевой рубашке вцепился в ручку сумки, и как его пальцы, замотанные грязным тряпьем, мелко дрожат. — Поставь багаж, парень. Ты выглядишь так, будто сейчас упадешь в обморок, а у меня в этом доме и так слишком много антиквариата, который нельзя ронять, — Альфард сделал шаг вперед, вглядываясь в лицо Римуса. — Что с руками? Соседская собака или слишком усердное покаяние? Римус почувствовал, как к горлу подкатывает тошнота. — Я... я порезался. Об ящики в саду. Альфард хмыкнул, медленно стряхивая пепел в какую-то бесценную фарфоровую вазу на тумбе. — Ложь в этом доме приветствуется только в том случае, если она изящна. А твоя — скучная. Сириус, отведи своего друга на кухню. Там на столе стоит джин и, кажется, была аптечка. И, ради всего святого, снимите эти бинты. От них воняет страхом даже отсюда. Сириус посмотрел на Римуса с новым интересом. Он не был дураком и понимал, что обычные порезы так не прячут. — Идем, Ринус. — Он с акцентировал внимание на букве «н». — Кажется, дядя сегодня в духе. Они прошли вглубь дома, мимо огромного черного аппарата на треноге, который Римус никогда не видел вживую. — Что это? — шепотом спросил он, указывая на странную конструкцию с большой линзой, похожую на глаз циклопа. — Кинокамера, — бросил Сириус через плечо, даже не обернувшись. — Старик помешался на этой рухляди. Говорит, что реальность слишком уродлива, чтобы смотреть на неё без линзы. Лично я думаю, что ему просто нравится щелкать затвором, пока мир катится к чертям. Они вошли на кухню, которая больше напоминала лабораторию алхимика, чем место для готовки. На массивном дубовом столе вперемешку с грязными чашками лежали обрывки черной пленки, какие-то железные катушки и стопки проявленных фотографий. Воздух здесь был еще тяжелее — едкий запах проявителя смешивался с ароматом крепкого кофе. Сириус бесцеремонно отодвинул ногой стопку газет и указал Римусу на стул с высокой спинкой. — Садись. Ты бледный как простыня. Если ты сейчас хлопнешься в обморок, Альфард заставит меня оттирать тебя от пола, а я сегодня не в настроении для уборочки. Римус послушно опустился на край стула, стараясь не задевать руками столешницу. Теперь, когда адреналин от прогулки начал спадать, боль вернулась с удвоенной силой. Она была тупой, пульсирующей, как будто в его ладонях заперли по маленькому, злому сердцу. Сириус гремел чем-то в шкафчиках. Наконец он выудил помятую жестяную коробку с красным крестом и бутылку, в которой плескалась прозрачная жидкость. — Джин для храбрости, перекись для очистки совести, — Сириус поставил всё это перед Римусом и сел напротив, опершись локтями о стол.  Его серые глаза в полумраке кухни казались почти черными. — Давай свои культи. Посмотрим, что за ящики в вашем саду так кусаются. Римус замялся. Он чувствовал, как липкий страх холодным ползучим гадом забирается под рубашку. — Я сам... я могу дома... — Дома ты снова замотаешь их этим грязным тряпьем и заработаешь гангрену, — отрезал Сириус. В его голосе на секунду проступила та самая сталь, которая выдавала в нем породистого Блэка, как бы он ни пытался это скрыть.  — Дай сюда. Он протянул руку и, не дожидаясь согласия, перехватил запястье Римуса. Пальцы Сириуса были холодными, но хватка — неожиданно бережной.  Он начал медленно разматывать верхний слой бинта. Ткань поддавалась неохотно. Последние слои насквозь пропитались сукровицей и намертво присохли к коже.  Римус судорожно вздохнул и зажмурился, когда Сириус потянул чуть сильнее. — Черт... — Сириус замер. Его насмешливый тон испарился, как дым на ветру. Он аккуратно отвернул край окровавленного бинта. На бледной, почти прозрачной ладони Римуса красовалась идеально круглая, багровая гематома. Кожа в центре была тонкой, натянутой до предела, и сквозь неё проглядывала живая, воспаленная плоть. Это не было похоже на случайную травму. Это выглядело как метка. Сириус долго молчал, рассматривая рану. Он не был верующим — в его доме «богом» были деньги и чистота крови, — но даже он знал, как это называется в старых книгах. — Значит, «ящики в саду»? — тихо переспросил он, не поднимая глаз. Его голос больше не звенел сарказмом. — Слушай, Римус... я, конечно, слышал, что в вашей дыре религия — это серьезно. Но чтобы настолько? Ты что, пересмотрел «Изгоняющего дьявола» или твой отец решил, что одного Иисуса миру мало? Римус открыл глаза. Хоть он и не понял про какого дьявола говорит Сириус, Римус ожидал смеха, издевок или того, что его сейчас же вышвырнут вон как проклятого. Но Сириус просто сидел и смотрел на его ладонь с каким-то странным, почти научным любопытством, в котором не было страха. Только колючий интерес человека, который нашел на свалке что-то по-настоящему ценное. — Я не знаю, как это... — прошептал Римус, и его голос сорвался. — Оно само. Я проснулся, и они были там. Сириус поднял на него взгляд. На его губах снова заиграла слабая, кривая ухмылка. — Знаешь, что самое забавное? Моя мать прислала меня сюда, чтобы я посмотрел на «грехопадение». А я, кажется, наткнулся на гребаное чудо. Или на очень качественный психоз. В любом случае, это в сто раз интереснее, чем слушать нытье Регулуса. Он откупорил бутылку джина и щедро плеснул на ватный тампон. — Будет больно. Шипи, если хочешь. Здесь тебя всё равно никто не услышит — Альфард сейчас либо спит, либо проявляет пленки в своем подвале, а бог... ну, бог в это поместье заглядывает редко. Когда пропитанная спиртом вата коснулась открытой плоти, Римус не зашипел. Он просто перестал дышать. Спина выгнулась, пальцы свободной руки судорожно впились в край дубового стола, выбивая костяшками глухой дробь. Мир на мгновение схлопнулся до размеров этой маленькой кухни, пропитанной запахом джина и гниющих надежд. Сириус не отпускал его запястье. Напротив, он сжал его крепче, удерживая руку Римуса на весу, пока рыжая перекись пенилась в центре багрового кратера, выталкивая на поверхность грязь и запекшуюся кровь. — Дыши, — не приказал, а скорее попросил Сириус, не отрывая взгляда от раны. — Дыши, а то грохнешься со стула, и я всё-таки заставлю тебя самого отмывать пол. Римус с хрипом втянул воздух. Его трясло. Крупная дрожь бежала от плеч к кончикам пальцев, и Сириус чувствовал её своей кожей. Он действовал быстро и уверенно, словно за его плечами были десятки разбитых в драках костяшек и разодранных коленей. Но это было другое. Это не было дракой. — И часто у вас в приходе... «пробуждаются» по утрам с такими подарками? — Сириус кивнул на очищенную ладонь. Теперь, когда грязь сошла, стигмата выглядела еще более пугающе — ровный, почти хирургически точный круг, из которого медленно сочилась свежая, яркая кровь. — Или ты у нас особенный? Избранный мальчик, а? — Никто не знает, — выдавил Римус, когда боль немного отступила, оставив после себя лишь саднящее жжение. — Отец говорит... говорит, что боль — это испытание. Что если я страдаю, то Господь выбрал меня, чтобы проверить мою веру. — Твой отец — идиот, — бросил Сириус, отрывая кусок чистого бинта из аптечки. — Если твой бог помечает людей, протыкая им руки, то у него паршивое чувство юмора. Или он просто чертов садист. Римус вздрогнул. Услышать такое вслух было почти так же больно, как джин на открытой ране. У них за такие слова могли забить камнями — если не буквально, то взглядами. Но здесь богохульство Сириуса звучало странно... логично. — Не говори так, — слабо возразил он. — Это... это дар. Наверное. — Дар, от которого ты теряешь сознание и страшно воняешь? — Сириус закончил перебинтовывать правую руку и потянулся за левой. Его движения стали медленнее. Он как будто смаковал этот момент — момент абсолютной власти над чужой тайной.  — Знаешь, Ринус, в Лондоне за такие фокусы тебя бы либо заперли в дурку, либо сделали рок-звездой. Смотря как подать. Он поднял взгляд на Римуса. В полумраке кухни серые глаза Блэка светились нездоровым, почти лихорадочным азартом. — Дядя Альфард был прав. Ложь в этом доме должна быть изящной. А твоя правда — она чертовски кинематографична. Знаешь, что такое «кадр»? Римус покачал головой, глядя на свои теперь уже чисто забинтованные руки. Они казались чужими. — Это когда ты отсекаешь всё лишнее и оставляешь только то, на что стоит смотреть, — Сириус вдруг подался вперед, так близко, что Римус почувствовал запах табака и кожи от его куртки. — На тебя стоит смотреть. Особенно когда тебе больно. Есть в этом что-то... настоящее. Не то что вся эта мишура нынешняя. —  Мишура? Он резко отпустил его руку и откинулся на спинку стула, снова надевая маску безразличного лондонского пижона. — Ладно, «святоша». Иди. Если Альфард увидит, что я тут занимаюсь благотворительностью, он решит, что я размяк. А мне еще нужно сохранить репутацию главного разочарования семьи. Римус медленно встал. Ноги были ватными. — Спасибо, Сириус. — Не за что, — бросил тот, уже потянувшись к одной из фотографий на столе. — И забудь про дьявола. Кино, которое он снимает, гораздо интереснее того, что проповедует твой старик. Когда Римус выходил из кухни, он кожей чувствовал взгляд Сириуса, приклеенный к его лопаткам.  Сегодня его жизнь перестала принадлежать общине.  Она стала частью чьего-то сценария.  Пока он об этом не догадывается. Ночной воздух Хэмпстед-он-Мур казался Римусу слишком тяжелым, почти осязаемым.  Каждый вдох давался с трудом, словно легкие забивались невидимой пылью от старых церковных гобеленов.  Он шел по тропинке прочь от поместья Альфарда, и его забинтованные руки — теперь чистые, пахнущие резким медицинским спиртом и дорогим джином — ощущались как инородные предметы. Римус остановился у старой каменной ограды, не в силах сделать и шага больше. Его била крупная, неконтролируемая дрожь. Он опустился на траву, прислонившись спиной к холодному камню, и уставился на свои ладони. Что это было? Вопрос пульсировал в висках в такт боли. Весь сегодняшний вечер казался лихорадочным сном. Сириус. Этот невыносимый, сияющий, пугающий Сириус с его смехом, похожим на лай, и пальцами, которые касались его ран без тени благоговения или ужаса. «Эти порталы в ад», — пронеслось в голове у Римуса. Он посмотрел на белую ткань бинтов.  В его мире, в мире его отца, это называли «меткой Господней», «высшим испытанием духа». Но после кухни Альфарда, после едких слов Сириуса, религиозный трепет сменился тошнотворным осознанием. Это не святость. Это уродство. Это дыры в моей плоти, сквозь которые утекает всё, что я считал собой. Но что пугало его сильнее? Гноящиеся раны, которые «проснулись» сами собой, или тот факт, что Сириус Блэк смотрел на них так, будто нашел потерянный сокровище?  Римус вспомнил его взгляд — жадный, почти научный. Сириус не молился на его страдание. Он его потреблял. «На тебя стоит смотреть. Особенно когда тебе больно». Римус зажмурился. От этих слов внутри разливался холод.  Сириус приехал из Лондона, из того самого, о котором шептались в общине как о предбаннике преисподней.  Но Сириус не выглядел как черт с картинки. Он выглядел как человек, который сам себе и бог, и дьявол, и единственный зритель. Что ненормально? То, что я истекаю кровью по утрам? Или то, что этот парень привез с собой хаос, в котором мне — впервые в жизни — захотелось остаться? Дома его ждала тишина. Та самая, «правильная» тишина.  Лайалл Люпин сидел в кресле у окна, не зажигая ламп. Его фигура была вырезана из ночного сумрака черным, строгим монолитом. На столе перед ним лежала Библия в потертом кожаном переплете. — Ты опоздал на два часа, Римус, — голос отца был ровным, лишенным эмоций, что было в сто раз хуже крика. Римус замер в дверях, пряча руки за спину. — Мистеру Альфарду... потребовалась помощь с вещами племянника. Там было много чемоданов, отец. — Помощь племяннику человека, который отрекся от общины ради своих пороков? — Лайалл медленно встал. — Ты впустил в себя праздность, Римус. Ты гулял под луной, пока мы здесь молились за твое спасение. Ты думаешь, Господь не видит, как ты растрачиваешь Его дар на пустую болтовню с сынами тьмы? — Нет, отец. Прости. — Прощения просят у Бога. А я здесь лишь для того, чтобы направить твою слабую волю, — Лайалл подошел ближе. Он пах пылью и старым деревом. — Покажи руки. Сердце Римуса пропустило удар. Если отец увидит новые бинты, если почувствует запах спирта... Он медленно протянул руки вперед. Лайалл грубо перехватил его запястья. Римус закусил губу, чтобы не вскрикнуть — старые раны под новыми бинтами отозвались жгучей вспышкой. — Ты перебинтовал их сам? — Лайалл прищурился. — Ткань слишком белая. Откуда она у тебя? — В поместье... там была аптечка. Я... я упал на гравий, — Римус ненавидел себя за эту ложь, но еще больше он боялся, что отец разрушит то хрупкое чувство безопасности, которое подарил ему Сириус на той захламленной кухне. Лайалл долго смотрел ему в глаза, и Римусу казалось, что отец видит всё: и джин, и смех Сириуса, и ту искру сомнения, что поселилась в его груди. — За ложь и праздность полагается очищение, — тихо сказал отец. — Иди в подпол. Ты проведешь там ночь в молитве. Без еды и без света. Пусть тьма напомнит тебе о том, куда ведет путь, по которому ты сегодня ступил. Римус не спорил. Он послушно развернулся и пошел к люку в полу кухни. Когда он спускался по крутой лестнице в сырую, пахнущую землей пустоту подпола, в его голове эхом отозвался голос Сириуса: «Дыши, а то грохнешься со стула...» Крышка люка захлопнулась над ним, отрезая последний свет. Римус опустился на холодный земляной пол, прижимая забинтованные руки к груди. Вокруг была кромешная тьма, такая, в которой, по словам отца, рождаются демоны. Но Римус, вопреки всему, не чувствовал страха. Он чувствовал жжение на ладонях и странное, почти преступное тепло.  Он вспоминал, как Сириус держал его за запястье. Блэк не искал в нем бога. Он видел в нем человека. «Интереснее того, что проповедует твой старик». Сидя во тьме, Римус впервые в жизни не молился. Он просто ждал завтрашнего дня. Он ждал, когда снова увидит этот ослепительный хаос, который называл себя Сириусом.