Word on a Wing

В Хэмпстед-он-Мур утро всегда пахло одинаково: влажной землей, овечьей шерстью и остывшим воском затушенных свечей. Римус проснулся от того, что его ладони жгло, будто он всю ночь держал в руках раскаленные угли. Он не открывал глаз, надеясь, что это просто остатки кошмара — одного из тех, где он бежит по вересковым пустошам от чего-то огромного и невидимого. Но боль была слишком реальной. Слишком живой. Он медленно разомкнул пальцы. На серых простынях остались влажные пятна. Римус затаил дыхание: в центре правой ладони, прямо под кожей, расплывалось нечто ужасное. Это не было похоже на синяк. Это была глубокая, багровая воронка, из которой лениво сочилась сукровица. Точно такая же была на левой. — Господи... — выдохнул он и тут же прикусил язык. Имя Бога в этой комнате полагалось произносить только в молитве, а не в ужасе, глядя на свое изуродованное тело. Он смотрел на свои руки так долго, что они перестали казаться частью его тела. В сером предрассветном свете, пробивавшемся сквозь щель в занавеске, кожа казалась синюшной, почти восковой. Римус сидел на кровати, сжав колени, и чувствовал, как пульсация в ладонях отзывается глухой болью в голове. Они были идеальной круглой формы, размером с крупную монету. Не царапины, не порезы — кожа была цела, но под ней, словно распустившиеся цветы, расплывались жуткие, налитые кровью гематомы. «Это не могло произойти само по себе. Это невозможно», — билась в виске паническая мысль. Римус судорожно вздохнул. Сжал кулаки. Ладони отозвались острой, обжигающей болью. «Может быть, я... в экстазе? Или от ужаса, что меня поймают?» Он вспомнил лицо мистера Кроули, их соседа и по совместительству старейшину прихода, который вчера косо посмотрел на него возле церкви. Взгляд его упал на прикроватную тумбочку. Старый, затупленный перочинный нож, которым он вчера пытался вырезать самодельную хлопушку из куска доски. Римус замер. Медленно, словно чужой рукой, он потянулся к ножу. Холодный металл коснулся кончика пальца. «А что, если... ночью? Что, если я спал, и мне снилось, что я... что я это делаю? В наказание себе?» Он не помнил этого. Не помнил боли, не помнил, как лезвие касалось кожи. Но эти пятна... они были слишком правильными. Слишком похожими на раны от гвоздей. Римусу стало плохо. Если он сам нанес себе это, значит, он окончательно сошел с ума. А если нет... если это само... Он судорожно вспомнил вчерашний день. Сбор урожая в церковном саду, тяжелые ящики с яблоками, вечерняя проповедь отца о том, что дьявол ищет лазейку в каждом из нас. Римус тогда смотрел в окно на заходящее солнце и думал о том, что находится там, за холмами, куда уходит дорога. Он не знал, что там. Он никогда не видел карт, кроме тех, что висели в воскресной школе. Но его тянуло туда с такой силой, что сводило зубы. «Это за мои мысли», — мелькнуло в голове. — «Я хотел уйти. Я не слушал отца. Я грезил о мире, который мне не принадлежит». Он вскочил с кровати, едва не опрокинув таз для умывания. Руки пульсировали в такт испуганному сердцу. Если отец увидит это... Если община решит, что он осквернен... Его не будут лечить. Его запрут в подвале церкви, пока «порча» не выйдет вместе с молитвами и постом. Римус бросился к комоду, выудил старые, застиранные бинты. Он наматывал их дрожащими руками, кусая губы, чтобы не вскрикнуть от боли. «Я просто порезался об ящик. Да. Острый край древесины. Случайно. Сразу обе руки. Да, так бывает...» Ложь ощущалась на языке как пепел. Он знал, что никакое дерево не оставляет таких следов. Это выглядело так, будто сквозь него пробили невидимые сваи. Снизу послышался стук тяжелых ботинок. Мать начала греметь посудой. В этом доме тишина была законом, а любой лишний звук — предвестником беды. — Римус! Ты опоздаешь к заутрене! — Голос матери был плоским, лишенным красок, как и всё в этом городке. Он посмотрел на свои забинтованные руки. Белая ткань уже начала темнеть от проступающей влаги. В этот момент Римус Люпин впервые в жизни почувствовал не благодать, а ледяной, животный страх перед тем небом, в которое его учили верить. Что-то в нем сломалось. И это «что-то» теперь истекало кровью прямо у него на глазах. Прошла неделя. Неделя, которая для Римуса тянулась как один бесконечный, липкий кошмар. Ладони под бинтами болели постоянно. Он научился выполнять всю работу в саду и по дому с замотанными руками, придумывая нелепые оправдания: «натер мозоли», «случайно ошпарился кипятком». К счастью, в их городке никто не привык задавать лишних вопросов, если это не касалось соблюдения заповедей. Отец лишь бросал на него подозрительные взгляды, но молчал. Римус чувствовал себя зверем, запертым в клетке, у которого медленно гниют лапы. Был полдень субботы. В городке стояла та оглушающая тишина, которая бывает только перед грозой. Все жители сидели по домам, готовясь к вечерней, самой длинной службе недели. Римус сидел на невысокой каменной ограде у въезда в городок, делая вид, что чистит садовые ножницы, а на самом деле просто пытался поймать хоть каплю свежего воздуха. И тут он услышал это. Звук был чужим, неестественным для этих мест. Глухой, ритмичный, нарастающий гул, который вибрировал в воздухе. Это не было похоже на топот копыт или скрип телеги. По главной улице, едва вписываясь в узкие повороты между каменными домами, медленно плыл огромный черный «Роллс-ройс». Он выглядел среди этих хижин как инопланетный корабль — хищный, блестящий, с наглухо тонированными стеклами. Машина остановилась прямо напротив Римуса. Пыль осела на лакированный капот. Водитель в серой ливрее и фуражке вышел, обошел машину и молча открыл заднюю дверь. Из прохладного, кондиционированного нутра автомобиля сначала показались дорогие кожаные ботинки, затем — безупречно отглаженные черные брюки. Вышедший парень выглядел так, будто его только что сняли с обложки журнала, который в Хэмпстед-он-Мур сожгли бы на костре. Длинные черные волосы, бледная кожа и выражение лица, полное такой глубокой, искренней скуки, что Римусу стало не по себе. Водитель выставил на обочину два тяжелых кожаных чемодана и коротко кивнул. — Господин Сириус, — голос водителя был сухим. — Ваша мать велела передать: пока вы не осознаете тяжесть своих проступков, возврата в Лондон не будет. Дядя Альфард ждет вас в поместье на холме. Парень — Сириус — даже не посмотрел на него. Он стоял, засунув руки в карманы куртки, и с каким-то болезненным любопытством оглядывал серые дома, покосившиеся заборы и церковь, возвышающуюся над всем этим как надгробие. Машина тронулась, обдав Сириуса и Римуса выхлопными газами, и исчезла за поворотом, оставив парня одного посреди этой тишины. Сириус стоял неподвижно минуту, а потом громко, отчетливо выругался. Римус вздрогнул. У них в городке за такое слово могли заставить мыть язык с мылом в течение часа. — Грёбаная дыра, — выплюнул Сириус в пустоту. Его взгляд метался по улице, пока не наткнулся на единственное живое существо в радиусе ста метров — на Римуса. Тот замер, не зная, убежать ему или продолжать сидеть. Сириус медленно направился к нему. Каждый его шаг казался Римусу ударом колокола. Подойдя вплотную, Сириус остановился и окинул его взглядом — медленным, тяжелым, изучающим. — Эй, — Сириус кивнул на скамью. — Ты здесь за старшего или просто единственный, кто выходит подышать из этих пыльных развалюх? Римус сглотнул. Голос незнакомца был низким, в нем чувствовалась какая-то опасная, столичная вибрация. — Я... я просто сижу, — тихо ответил Римус, инстинктивно сжав ладони в кулаки. Боль под бинтами отозвалась резким уколом. Сириус прищурился. Его внимание мгновенно переключилось на руки Римуса. — Что с тобой? — спросил он прямо, без всяких предисловий. — Ты ранен? Или это местный обряд посвящения? — Римусу послышался низкий хохот, но он был будто не совсем весёлый. — Замотать руки, чтобы не поддаться искушению? — Я просто... я порезался, — Римус спрятал руки за спину, чувствуя, как краснеет. — О ящики в саду. Сириус усмехнулся. Но в этой усмешке не было злобы — скорее, горькое понимание. — Порезался сразу на обеих руках? Синхронно? — Он шагнул еще ближе, так что Римус почувствовал запах его парфюма — дорогого, терпкого, пахнущего сандалом и чем-то металлическим. — Знаешь, я видел много лжецов. Моя мать — чемпион мира в этом виде спорта. Но ты... врешь так плохо, что это почти очаровательно. Он вдруг протянул руку и, прежде чем Римус успел отстраниться, слегка коснулся его предплечья. — В этом городе явно творится какой-то сюрреализм, — прошептал Сириус, глядя Римусу прямо в глаза. — Слушай, как тебя зовут, «порезанный»? — Римус. — Римус, — повторил Сириус, смакуя имя. — Ладно, Римус. Добро пожаловать в мой личный ад. Поможешь дотащить эти гробы до дома Альфарда? Я заплачу. Или у вас тут деньги — это тоже козни сатаны? Римус посмотрел на чемоданы, потом на Сириуса. Он понимал, что общение с этим парнем — это прямая дорога к проблемам с отцом. Но в Сириусе было что-то... что-то живое. Словно он привез с собой кусочек того мира, о котором Римус боялся даже мечтать. — Я помогу, — сказал Римус, вставая. — Но денег не надо. У нас... у нас так не принято. — О, я вижу, мы подружимся, — саркастично заметил Сириус, подхватывая один из чемоданов. — Ты будешь моим гидом по чистилищу. А я, может быть, покажу тебе, что мир не заканчивается этой колокольней. Он на секунду задержал взгляд на одной из сумок, из которой торчал край черного кожаного кофра. Римус еще не знал, что в этом кофре лежит его будущее. И его проклятие.