Серебро и кровь

      Прошло два дня.       Точнее, двое суток, наполненных тягучим, невыносимым молчанием и роем жужащщих мыслей, то и дело норовившихся ужалить своего хозяина посильнее.       «Хозяин», а то бишь, Люцифер перебирал склянки в мастерской, перечитывал давно знакомые трактаты по некромантии, чинил механизмы, которые не работали уже года три, не меньше (он не считал), в общих чертах — пытался отвлечься. Не получалось: всё время в голове крутился один и тот же злополучный разговор.       И вместе с ним, дурацкие мелкие детали: каждое слово, каждая чужая усмешка, каждое чёртово микродвижение оленьих ушей, дёргание которых с потрохами выдавало то, что лицо так старательно прятало. И озлобленное на весь белый свет, но не таящее своей боли, выражение чужого лица. Вот же свинство.       Мужчина помнил всё до мельчайших подробностей: как Аластор стоял в той чистой, пахнущей травами таверне — высокий, напряжённый, сжимая свои огромные кулачки, и как в его алых глазах горело то, что Люцифер слишком хорошо знал.       Взгляд затравленного зверька, за которым ведётся охота. Взор хищника, попавшего в капкан. И готового отгрызть себе конечность, для того, чтобы выбраться. Или шею неудачливого охотника. Уж новый знакомый, а точнее нежить, как думал Люцифер, был на такое способен.       Аластор был опасен. Но, вместе с этим, как-то по особенному беззащитен в своей боли.       Возможно, Морнингстар действительно слишком долго его рассматривал, и нежить приняла это за взгляд оценщика товара, или же, детское восторженное омерзение при виде цирковых уродцев. Поэтому, животные инстинкты, нет, эмоции сработали быстрее, чем успел бы подключиться разум.       Люцифер знал это по себе: обыкновенно он умел держать происходящее внутри под контролем. Но когда какой-то болван наступал на ещё не зарубцевавшуюся рану, а за окном стоял на редкость мерзопакостный день... тогда сдержаться не удавалось.       Нет-нет, разумеется, некромант (по крайней мере этот) не убивал. Обычно. Но всякое бывает в этой жизни, не так ли? Но чаще он, всё-таки, обходился словами. Едкими комментариями или чем-то схожим. Как и в тот чёртов дождливый день.       — Дурак, — прошептал блондин, глаза в темноте сверкнули алым. Пребывая в своих думах, он бездумно глядел на мутное стекло реторты, в которой давно уже ничего не кипело. Примерно чуть меньше часа глядел. И злился на всё на свете: на самого себя. На дождь. На людей. На одного тупого ранимого оленя. — Какой же ты дурак.       «И кого же ты называешь дураком, дорогуша? — раздался в сознании голос. Не свой — но уже знакомый. Немного хриплый, плавный, мягкий. Даже при том, что обладатель голоса извергал из себя лишь потоки сарказма, иронии, шпилек и всего другого, не менее острого и колючего, почему-то слушать его было приятно. — Не себя ли?»       Да, точно, именно себя. И, кажется, Люцифер становился мазохистом.       Треклятое объявление всё ещё лежало на столе. И перечитывалось раз за разом. И раз за разом особенно приковывала взгляд одна не менее треклятая, чем само объявление, строчка.       «Прошлый хозяин-некромант погиб».       Погиб. Люцифер был одарённым некромантом, что бы из него не хотела слепить в прошлом семья. Но не нужно быть гением, чтобы понимать, что ожидает нечисть при потере своего хозяина.       Обычно, это мало кого волновало, ведь нежить, чаще всего, представляла собой неразумное, полностью безмозглое создание, с желанием отведать чужую плоть. Она не была ни жестока, ни мила, ни умна. Она просто хотела жрать — это было заложено в инстинктах.       Стоило повелителю исчезнуть, как его творения через, максимум, недельку превращались в воняющие ошмётки гниющей плоти. Потому как, нежить и «при жизни», если можно так выразиться, свежей кожей и чистотой не особо славилась.       И поэтому, тем виднее был контраст между Аластором и классической тварью тьмы. Честно говоря, не знай Люцифер заранее, что перед ним восстанет нежить, он бы сначала и не понял, кто пришёл с ним знакомиться.       Аластор больше напоминал своеобразного человека, с немного хищными чертами. Оленьи ушки и рога, а также красные глаза скорее делали его похожим на лесную нечисть.       Аластор не гнил, и его кожа абсолютно точно не раздувалась и не распадалась из-за разложения.       Обычная нежить без своего хозяина или покровителя способна выживать от суток до недели, взависимости от ранга и силы призыва. Но... интересно, сколько в таком подвешенном состоянии пребывал Аластор?       Морнингстар не слышал о других некромантах в их городке, да и, честно сказать, не особо интересовался новостями — главное, чтобы церковь подальше держалась. Но смерть некроманта... он бы почувствовал, произойди подобное в пределах Парвуса.       Во время гибели того или иного волшебника, мага, некроманта или священника из их тел выделялась энергия. Обычные люди, да и одарённые тоже, эту энергию почувствовать не могли. Однако, Люцифер, почему-то, изначально родился способным. Единственный в своей семье. Хотя это не спасло его от клейма предателя и урода, но всё же...       Возвращаясь к факту, что хозяйка Аластора погибла, а он так и не почувствовал характерного для процесса смерти некроманта всплеска магии, то напрашивался один интересный вывод: нежить сбежала из другого города или поселения.       Но откуда?       По городу ходят слухи, что деревеньку поблизости сожгли инквизиторы. Возможно, оттуда? Нет-нет, до той деревни сутки-двое пути. А хозяйка столь сильной нежити наверняка обладала недюженным магическим ядром. Даже, если бы смерть произошла в деревушках поблизости, столь сильный некромант не мог бы не оставить после себя след.       Значит...       Мужчина задумался. Рядом с их городком — три деревни и малые посёлки, примерно на одном расстоянии. Дальше — поля, леса и болота. Ближайший населённый пункт был в неделях пути.       Из этого складывалась очень интересная дилемма: будь Аластор хоть трижды «нехарактерным», он — нежить. А нежить, пусть даже разумная, с огромной натяжкой, могла протянуть недели две. Не более. Но вот нюанс: олень не был похож на того, кто присмерти.       Так... что с ним не так?       Было ясно, что покровитель ему, всё же, нужен — иначе не вывесил бы столь унизительную записку у всех на виду, с риском быть пойманным. Эта колючка с пушистыми ушами, но на редкость с дерьмовым характером, не согласилась бы склонить голову, будь ситуация менее плачевной. Он не хотел умирать во второй раз.       Люцифер сглотнул, и с силой сжал книжный переплёт в руках. Выдохнул. Послышался треск: то ли это треснул корешок, то ли его воля, которая окончательно надломилась в пользу треклятого оленя.       На второй день, когда дождь, не прекращавшийся всё это время, наконец стих до мелкой, нудной мороси, Люцифер окончательно решил, что нужно вернуться в ту сумасшедшую, пропахвшую мылом (и трупами тараканов, погибших в бесславном бою) таверну.       Осознание данного решения пришло в тот самый момент, когда он сидел в мастерской, пытаясь заставить себя работать. Стружка не слушалась, механизм скрипел, мысли не шли.       «Ну, нет, так продолжаться не может!»       Мужчина резко встал — движение получилось настолько стремительным, что стол покачнулся, в некоторые инструменты и мусор повалились на пол. Наплевать.       Он сейчас же пойдёт в эту дурную таверну и... что будет дальше, решит на месте. Может, просто извинится. Может, попробует поговорить. Предложить хоть какую-то помощь, ведь, кажется, Аластор по-настоящему в ней нуждается. Да, какая разница, в конце-то концов, что некромант сделает? Если всё оставить, как есть, он сам себя сожрёт, и следа не останется!       «А, если Аластор всё ещё ищет покровителя, то...»       Стук в дверь прервал зарождающуюся мысль.       Люцифер поднял голову, прислушиваясь.       «Снова дети играются?»       Некромант (хоть о его профессии горожане не знали) жил в некотором отделении от города, около леса. Прохожих тут не было, разве что, если те не шли целенаправленно в лес или не искали своего нелюдимого соседа. Второе, к слову, случалось весьма редко: Люцифер предпочитал не раскрывать своего места жительства, да и лечебные отвары и подобные низкоранговые примочки продавал через посредников. Обычно.       Но, как говорится, и у стен есть уши (и глаза при необходимости), поэтому при необходимости сам Морнингстар и его дом находились без особых проблем. Но, ничего страшного — житель домика на окраине прослыл нелюдимым среднестатистическим мужчиной-затворником, магом низшего класса, который всю жизнь занимался изготовлением отваров и зелий.       До таких, как он, обыкновенно, никому не было дела. Церковь, конечно, в некоторых районах слыла прибабахнутой, но погоню чаще устраивали за магами высшего класса, нечистью и некромантами. Низший же класс — сор под ногами — даже внимания не стоил. Вот и славно.       Поэтому никто не знал ни его настоящего имени, ни реальной специализации — подрабатывать низкопробным магом за гроши было проще, нежели исполнять сложные задания никромагии, получая при этом горы золота и кинжал в виде распятия в спину.       Однако, и у первого появлялись свои минусы — например, иногда в его дверь стучались детки, в желании подшутить. Среди малышни постоянно возникали всякие сказки и ложные бредни о нежити, волшебной водице и страшных колдунах, живущих на окраине.       Люцифер не знал, откуда вышел этот слух, однако изредка в его дом стучались деточки-смельчаки (на спор, разумеется), а стоило хозяину дома пойти открывать — как на пороге и следа разбойников не оставалось. И ладно, если при этом, «разбойнички» не кидались мусором, гнилыми овощами и яблоками, чисто для веселья или чтобы потешить своё эго «первого хулигана на деревне» (в городе).       Разумеется, порой мужчину это забавляло. А порой и злило, ведь, кому понравится соскребать тухлые яйца со своего порога? Но, в последнее время, то ли из-за погоды, то ли из-за чего-то ещё, подобных инцидентов стало меньше.       Стук повторился — неуверенный, короткий, словно тот, кто стоял на пороге, уже жалел о том, что пришёл.       Вздохнув, Люцифер встал, заскрипели половицы под ногами. Вытер руки о тряпку, прошёл через гостиную, где всё ещё пахло затхлостью и пылью, и открыл дверь.       Ладно, это точно были не дети. На пороге стоял незнакомец. Огромный незнакомец.       В первый миг Люцифер не узнал его. Человек — или то, что казалось человеком, — был закутан в тёмный плащ с глубоким капюшоном, надвинутым так низко, что лица почти не было видно. Капюшон, естесственно, намок насквозь, и плащ тоже был не в лучшем состоянии: из него словно сочилась влага, а сама тёмная ткань облепляла широкие плечи и высокую фигуру. Но даже при этом, меньше та не казалась.       В руках незнакомец держал плетёную корзинку, накрытую льняной салфеткой, и эта корзинка, ну самую малость, выглядела неуместно — домашней, уютной, живой на фоне серого дождя и промозглой сырости.       С улицы тянуло холодом, запахом мокрой земли и гнилой соломы, Люцифер слегка поёжился, но взгляда от незнакомца не отвёл. Сонливое и немного нервное состояние мигом сменилось на собранность и резкость. Но фигура в плаще, вроде бы, пока не спешила нападать — да и корзинка с выпечкой явно намекала, если не на дружелюбные намерения, то хотя бы на нейтральные. Разумеется, если выпечка не полнилась крысиным ядом или мышьяком...       Дождь шуршал по крыше, стучал по ставням, и в этом шуме голос незнакомца, когда он заговорил, прозвучал глухо, приглушённо.       — Я... — начал он и замолчал.       Что-то в этом голосе — низком, мягком, с лёгкой хрипотцой, в этой запинке, в том, как незнакомец сжал корзинку, словно боялся выронить, — заставило Люцифера присмотреться. Капюшон чуть сдвинулся, и из-под него выглянула прядь волос — тёмно-вишнёвых, с чёрными кончиками. И край уха. Острого, заострённого. Оленьего ушка.       — Аластор? — спросил Люцифер, не веря своим глазам.       Незнакомец — Аластор — дёрнулся, словно его ударили. Потом медленно поднял голову, и капюшон упал назад, открывая лицо. Бледное, чуть сероватое, с алыми глазами, которые смотрели куда-то в сторону плеча Люцифера, в стену, в небо, куда угодно, только не в лицо.       Оленьи уши были прижаты к голове, мокрые пряди волос прилипли к вискам, на плечах плаща блестели капли дождя. Он стоял неловко, и слишком прямо, как палка, словно боялся, что если расслабится, то корзинка выпадет из рук, и он опозорится ещё больше.       — Я принёс пирог с яблоками, — сказал Аластор, и голос его звучал непривычно глухо, без привычной язвительности. — И штрудель. И ещё кое-что.       Он замолчал, всё ещё не глядя на Люцифера. Дождь продолжал настукивать неизвестные меланхоличные мотивы, стекая с карниза, и в этом шуме чужие слова тонули, вязли и казались вовсе какими-то... неестественными? Неправильными? Почему-то в этот момент Люциферу подумалось, что улыбка этой нежити шла гораздо больше. Но тут же отогнал от себя глупые мысли.       — В общем... — Аластор сглотнул, и его уши дёрнулись — быстро, нервно. — Я был груб. Мне жаль. Вы имели полное право рассматривать меня. Я сам напросился, вывесив это дурацкое объявление. Просто... это сложно, понимаете? Быть выставленным на всеобщее обозрение. — он замолчал, и Люцифер увидел, как его пальцы, сжимающие корзинку, слегка побелели. — Я пойму, если вы откажетесь.       Люцифер смотрел на эту корзинку, на эту высокую, согнутую под тяжестью извинений фигуру, на мокрый плащ, с которого всё ещё капало на порог, и чувствовал, как внутри что-то оттаивает. Странно.       Аластор в этот момент напоминал мокрого уличного щеночка — блестящие глазища, прижатые к голове уши. И тщательно скрываемый за бравадой злости и агрессии страх. Но о своих мыслях Люцифер, естественно, решил умолчать. Ради сохранности гордости этого упрямого оленёнка и целости своей головы. Ведь, несмотря на то, что нежить явно пришла с флагом мира, стоит некроманту перейти черту, он не сомневался — корзинка с пирожками полетит ему в лоб. На полной скорости с максимальной амплитудой.       От вида Аластора с корзинкой (наполненной пирогом и штруделем) в руках, что-то тёплое в груди согрело, и слегка защекотало, и Люцифер позволил себе мимолётную улыбку.       — Я тоже был неправ, — произнёс он, отступая в сторону, приглашая пройти. — Заходи. Пирог с яблоками, говоришь? Давно я не ел домашнего пирога.       Нежить, собрав в кулак оставшуюся уверенность и гордость, перешагнула через порог, и Люцифер почувствовал, как воздух в доме изменился — стал тяжелее, плотнее, словно вместе с этим высоким, широкоплечим мужчиной в дом вошло что-то, чему он не давал названия.       С плаща на пол уже натекла лужица, и Аластор, заметив это, замер, явно собираясь извиниться снова, но Люцифер только махнул рукой.       — Пол и так грязный, — фыркнул хозяин дома (дом, кажется, фыркнул в ответ). — Проходи в гостиную.       Они прошли в комнату, где всё ещё пахло затхлостью и старой пылью. Морнингстар вытащил из шкафа две кружки, поставил на стол. Аластор помедлил, потом осторожно поставил корзинку на деревянную столешницу и сел на стул, выпрямившись, как на допросе.       Капюшон он не поднял, и мокрые пряди волос падали на лицо, закрывая уши, но Люцифер видел, как они двигаются — настороженно, нервно, ловя каждый звук. Словно оленёнок в засаде. Какая прелесть.       — Я не представился в прошлый раз, — сказал Морнингстар, садясь напротив. — Люцифер. Как ты успел понять — некромант.       Он не назвал фамилию. В Парвеле никто не знал, кто он на самом деле, и мужчина не собирался менять это ни сейчас, ни когда бы то ни было.       — Аластор. Но, моё имя вы, видимо, уже и так знаете. — ответил тот, и в его голосе на миг мелькнуло что-то похожее на усмешку. — Не скажу, что «очень», но приятно познакомиться.       В комнате воцарилась тишина. Аластор неловко кашлянул и отвёл взгляд. Оленьи уши дрогнули. И... Люциферу показалось, или нежить покраснела?       — Извините. На меня иногда находит, — оленёнок бросил мимолётный взгляд на хозяина дома, и снова отвернулся. — Я не со зла.       «Ну, что за милаха!», — про себя захихикал Морнингстар, но, справедливо решил промолчать, позволив себе лишь лукавую усмешку.       — И мне приятно, очень приятно, Аластор. — выделив «очень» и «приятно» чуть ли не промурлыкал блондин, а нежить... нежить тут же не удержалась и обратила прямой взор на шутника. Который чуть не сжёг. Невербально, к счастью, и без заклятий. Но смех Люцифер сдержать не смог — настолько симпатично топорщились оленьи ушки, и столь (не)читаемо было чужое лицо.       Аластор смотрел на него долгим, пристальным взглядом — то ли полным презрения, то ли банального непонимания. И его уши медленно расслабились, перестали быть прижатыми к голове. Потом он хмыкнул — коротко, гортанно, и в этом звуке впервые за всё время не было ни яда, ни попытки защититься. Лишь беззлобное:       «Вы — идиот.»       Но в слух ничего не сказал, хотя, очевидно, очень хотел.       Кажется, именно так, постепенно, они и начали выстраивать границы общения: Аластор не называл некроманта придурком, а сам же некромант воздерживался от комментариев по поводу чужих ушек.       Лёд тронулся. Осталось лишь добиться того, чтобы не тронулись остальные.