Серебро и кровь

      Дождь в Парвусе¹ всегда пахнет одинаково — сырой шерстью, гнилой соломой и отголосками гари.       Люцифер Морнингстар давно привык к этому запаху. Как и к серому небу, которое нависало над городком так низко и, даже сказать, угрожающе, что, казалось, давило на плечи.       Как привык и к людям, которые отводили взгляды, когда он проходил мимо, — все были настолько преисполнены страхом, что не решались в иной раз поднимать головы. Да и сам Люцифер, не сказать, что был общительным.       Как привык и к улочкам, где жижа из навоза и глины хлюпала под сапогами, норовя оставить на каблуках не смываемую ничем метку. Впрочем, почему «норовилась»? Грязь города уже давно въелась в души её жителей, а как известно, оттереть подобную мерзость было гораздо сложнее, нежели просто выстирать одежду.       Мужчина поправил воротник плаща, закрывая лицо от моросящей взвеси, и зашагал быстрее. В кармане звенело несколько монет — медяки и один серебряный, последний. Хватит на кружку эля и, если повезёт, на миску похлёбки.       И, конечно, ещё на то, чтобы оставить пару монет на «доске объявлений», где иногда появлялись заказы для умельцев: магов, авантюристов, или просто отчаянных работяг. Вообще, работа была самой разной: от мелких поручений до сложных заданий, успешно выполнить которые удавалось лишь высокоранговым умельцам. И, естественно, оплата труда во всех случаях также разнилась.       Кстати, о доске. Иногда на ней возникали объявления и для тех, кто не боялся работать с тёмной стороной ремесла. Такие заявки, по обыкновению, брали на себя профессиональные воры, убийцы, аморальные алхимики, для которых не осталось ничего святого в этом мире, тёмные маги и... некроманты.       В Порвусе, конечно, таких «тёмных» было немного. Городок затерялся между холмами и болотами настолько далеко от больших дорог, чтобы церковные патрули заглядывали сюда не чаще раза в месяц. Или двух. Или трёх. И то — для виду. Не то, чтобы эти любители чистоты и «высоких моральных ценностей» любили оставаться в подобных Порвусу «рассадниках заразы». Зараза этим умело пользовалась.       Собственно, о заразе. Именно поэтому Люцифер осел здесь четыре года назад — нашёл пустующий дом на окраине, наладил защитные круги, поставил ловушки на незваных гостей и зажил той жизнью, которую считал единственно возможной. Тихой. Невидной. И невозможно мёртвой.       Он уже не помнил, когда последний раз чувствовал что-то кроме тоски. Тоска стала постоянной спутницей, прилипла намертво, въелась в кожу, как сырость в старые кости.       Но, иногда, по ночам, она отступала, уступая место чему-то более тяжёлому — чувству вины, которое, казалось, с каждым годом давило лишь сильнее, превращая мир в серый монохром, а подъёмы по утрам — в полнейшую бессмыслицу.       Но... Люцифер научился не думать об этом (он старался). Просто вставал, варил отвар из сушёных трав, запирал мастерскую и шёл туда, где можно было заработать на жизнь.       Сегодня, как и неделю назад, таверна «Кривой плуг» встретила его волной тепла и запахов. Пахло потом, кислым элем, жареным мясом и ещё чем-то сладковатым, приторным — ладаном, которым окропляли помещение после визитов церковников. Хозяин, толстый краснолицый мужчина по прозвищу Свинтус, держал заведение в относительной чистоте, но от запаха священного фимиама Люцифера передёргивало каждый раз.       Непозволительно яркие картинки на мгновение мазнули по сознанию. Секундой позже призрачные крики и мольбы сладко, мерзко и болезненно прошлись по слуху, оставляя за собой эхо и ещё несколько уродливых царапин на так и не заживающей душе. Люцифер слегка поморщился.       Чёртов ладан. Слишком часто этот запах сопровождал костры на площадях. Слишком много раз он видел, как люди в чёрных сутанах кропят ладаном обгоревшие останки тех, кого называли ведьмами.       «Огонь очистит вас, нечестивицы. Покайтесь, и возрадуйтесь своей судьбе и очищению, ибо сейчас вы отмечены дьяволом!»       Ладан въедался в ноздри, оседал на языке. Да, точно. Уж некроманту ли не знать этого чёртового запаха. Ведь он буквально служил сигналом к тому, что нужно сваливать, ибо треклятые святоши в своей святости не щадили даже своих. Что уж говорить о так называемых «слугах тьмы».       На устах застыла болезненная ухмылка, но мужчина поспешил её отогнать. Прошёл к стойке, кивнул Свинтусу, бросил медяк на липкую столешницу.       — Эль, — сказал коротко. — И если есть, новости на доске.       Свинтус, не спрашивая лишнего, подвинул кружку и кивнул в угол, где на ржавых гвоздях висела обшарпанная деревянная доска. Люцифер взял эль, сделал глоток — кислый, явно хранившийся в неподходящих условиях, тёплый, с привкусом дыма, и чего-то ещё неприятного — и направился туда.       Сегодня в таверне было людно. Даже слишком для такого маленького городка. Но Люцифер знал почему — дождь загнал под крышу тех, кто обычно коротал вечера в полях или на задворках. Крестьяне сидели за длинными столами, придвинувшись друг к другу так тесно, что локти соприкасались, но никто не жаловался — в тесноте, по крайней мере, было тепло.       От мокрой одежды поднимался пар, смешиваясь с дымом от сальных свечей и запахом дешёвого эля и приготовленной не пойми когда похлёбки (Люцифер даже обрадовался, что решил сегодня обойтись без неё).       Вокруг пахло потом — тяжёлым, кислым запахом немытых тел, въевшимся в деревянные стены за многие годы. А ещё, пахло жареным мясом, которое Свинтус жарил на вертеле, не слишком заботясь о том, сколько дней оно пролежало в погребе. И тем более не заботясь о чистоте своих огромных лапищ, и самочувствии клиентов, которые сегодня попробуют его явства. Действительно, чего волноваться чуть ли не единственному трактирщику в этом Богом забытом захолустье? Конкурент у Свинтуса, конечно, был, но не сказать, что успешный — люди предпочитали его таверну, хотя бы, по причине более доступных цен.       Крестьяне за столами говорили громко, но как-то нервно, срываясь на крик и тут же затихая, словно боялись, что их услышат те, кому не положено.       «Параноидально» — скажут современные люди, через несколько веков. А Морнингстар лишь заключит, что вполне обоснованно. Докладывали тут на всех и каждого, по причине и без. А длинный язык лишь увеличивал вероятность шагнуть в пустоту с верёвкой на шее или взойти на костёр.       Люди за столами обсуждали цены на зерно — в этом году урожай был скудным, дожди сгубили половину полей, и мука подорожала так, что бедняки уже перебивались лепёшками из желудей и кореньев². Обсуждали новые налоги — церковь требовала десятину даже с мёртвых, и священник грозил, что души тех, чьи семьи не заплатят, будут гореть в чистилище на годы дольше.       В том, что там будут гореть все, церковь, к слову, не сомневалась. А Люцифер был готов добавить, что подобные слуги, так яро воспевающие свою религию и жгущие невинных людей на кострах, якобы, выгоняя из их бренных тел порождения дьявола (посмертно, видимо), в ад шагнут в первых группах. Церковники согласны не были. И Люцифер бы рад затеять с ними интеллектуальный бой, но, увы, воевать с безоружными не в его стиле.       Тем временем, где-то в углу таверны спорили двое торговцев, на повышенных тонах выясняя, кто кому должен. Их голоса перекрывали общий гул, и Люцифер разобрал обрывки фраз: «товар пропал», «дороги перекрыты», «в Риттерфельде никого не осталось».       Ну, ещё бы. Учитывая зверствующую чуму, и то, что на деревеньку обратила внимание церковь, назвать сей факт удивительным не поворачивался язык. Он знал Риттерфельд. Деревня в двух днях пути на восток. Когда-то там торговали шерстью и кожей. Теперь, судя по голосам торговцев, там не торговали ничем. Надо было платить налоги.       У дальней стены, сбившись в кучку, шептались женщины. Пятеро, может, шестеро, они сидели так близко, что их головы почти соприкасались, образуя тёмный, живой комок из платков и волос.       Лица женщин были бледны — не той обычной бледностью крестьянок, которые много работают и мало спят и едят, а серой, землистой, как у тех, кто видел то, что нельзя забыть. Движения были нервными, руки то и дело тянулись к груди — касаться амулетов под одеждой, или просто унять дрожь.       Люцифер краем уха уловил слово «чума». Потом ещё раз. Потом название — Риттерфельд. М, понятно-понятно. Интересно, хворь в самом деле сама пришла, или её за ручку праведники привели? Потому, как учитывая последние слышимые им новости о конфликтах... так, нет-нет, хватит уже язвительности, он не за этим сюда пришёл.       Сухая женщина с тёмными кругами под глазами говорила быстро, захлёбываясь, и её голос то поднимался до визга, то падал до шёпота. Видимо боялась, что услышат, но унять истерию не получалось.       — Всю семью за одну ночь, — услышал Люцифер. — Муж встал утром, а она уже синяя. Дети — тоже. А он даже не понял, что они мертвы, пока не дотронулся. Говорят, она ещё держала младенца, и тот... — голос сорвался, и бедняжка замолчала.       — Священники сказали — божья кара, — добавила другая, та, что сидела с краю. — Отказались хоронить. Велели сжечь всех. Вместе с домами. Чтоб дух нечистый не разлетелся.       — А люди? — спросил кто-то, и в голосе был страх, который невозможно спрятать. Да она и не пыталась, бессмысленно прятать то, чего и у других в избытке.       — Какие люди? — женщина усмехнулась, и в её усмешке было что-то, от чего у Люцифера похолодело внутри. Он отвёл взгляд, но слушать не перестал. — Тех, кто заболел, тоже сожгли. Как и тех, кто воспротивился, пытаясь защитить заболевших. Живыми. Говорят, кричали так, что в соседней деревне слышали.       Фантомные пальцы, казалось, прошили голову насквозь. Крики. Тихие, жалобные мольбы. И животный рёв. Боль. И яркие всполохи пламени. Люцифер сжал кулаки под столом. Стиснул зубы. Чёртовы чудовища.       Тишина повисла над столом. Потом одна из женщин, самая молодая, с лицом, ещё не утратившим детской округлости, вдруг заплакала — тихо, закрыв лицо руками. Угловатые плечи вздрагивали, и никто не пытался утешить подругу. Да и какой толк? Что можно сказать? Что всё будет хорошо? Что чума обойдёт их городок стороной? Что церковь защитит?       Ха-ха, смехотворно! Смех, да и только. Церковь сделала так, что люди по своей воле шли на поклон к дьяволу, нежели дожидались помощи священников, которые праведниками были разве что, номинально.       В прошлом месяце в двух днях пути от Парвуса сожгли трёх женщин. Обвинили в том, что они наслали мор. Вот так просто. Доказательства были не нужны — слов одной из «добросердечных» соседок было достаточно. Муж, знаете ли, заглядывался. Охомутали, дьявольские отродья! Видать, из-за них и чума в деревни поблизости пришла. И из-за них же беда вскоре и в их дома заглянет, если не придать бесстыдниц огню.       Соседи сами приволокли «ведьм» на площадь — связанных, босых, с обрезанными волосами, чтобы ведьмовская сила не помогла. Соседи же и кидали камни, когда священник читал приговор, который палачи называли молитвой за упокой. А потом, когда костёр прогорел и запах горелой плоти разнёсся по округе, те же соседи пошли домой и заперли двери, потому что в следующую ночь умерли ещё двое. И никто не знал, от чего — от чумы или от ведьмовской силы. Возможно, на костре сожгли невинных, в то время как настоящие отродья разгуливали на свободе? Палачи, народ, клеветники и сведители старалась об этом не думать, лишь пожимали плечами, строя из себя невинных. Кто же знал?       Люцифер сжал кружку с элем, чувствуя, как дерево скрипит под пальцами. Он мог бы сказать им. Мог бы объяснить, что чума — не божья кара, не проклятие ведьм, а просто болезнь, которую можно лечить травами и правильными зельями.       Мог бы достать из-за пазухи флакон с настойкой, которую сам варил из сушёных кореньев и крови, и сказать: «Вот, это поможет. Не всем, но многим».       Но, всегда есть одно огромное «но», не так ли?       Некромант знал, что будет, если он это сделает. В лучшем случае — высмеют. В худшем — кто-то из этих женщин, обезумев от страха, побежит к священнику и скажет: «Там человек с зельями, он шепчет что-то над больными, он... слуга дьявола!». И тогда костры, которые сейчас жгли в двух днях пути, придут и сюда.       Поэтому Люцифер молчал. Как молчал всегда. Как научился молчать за эти годы. Как бы тяжело это не было. Вина настолько долго точила его сердце, сжирала внутренности, что, кажется, уже ничего и не осталось. Это ли объясняло то, что порой, вместе с жалостью ко всем этим созданиям, где-то в глубине проступал отголосок омерзения?       Смешно, должно быть, дьяволу, смотреть на этих глупцов, которые сами себя же и губят, наступая друг другу на головы и без малейших колебаний перерубают ветки, на которых сидят. Чудные, глупые людишки.       Мужчина допил эль, поставил кружку на стойку и направился к доске объявлений, стараясь не смотреть на женщин, которые шептались о смерти, и на крестьян, которые спорили о ценах, и на торговцев, которые боялись потерять последнее. Он знал, что если начнёт смотреть, то увидит не просто лица. Он увидит страх — тот самый, который превращает людей в глупую, ведомую толпу, а толпу, от страха за свою жизнь и эгоизма, — в палачей, которые не щадят даже родных и близких.       Страх — очень опасная вещь. И только те, кто истинно испытал на себе все её проявления, способны понять её настоящую опасность.       За его спиной кто-то громко, с надрывом, перекрестился. Кто-то прошептал молитву. Кто-то заплакал.       Люцифер не обернулся. Лишь ближе подошёл к доске. С прошлого раза изменения были не такими уж заметными. Объявлений было немного: кто-то искал работника на скотный двор, кто-то продавал старую упряжь. Пожелтевший листок с прошлогодним призывом собирать пожертвования на починку церковной крыши. И... в самом низу, почти у самого пола, приколотый к доске криво, словно тот, кто его вешал, торопился или стеснялся, — мятый клочок бумаги.       Этого клочка, он был готов поклясться, неделю назад точно не было. Люцифер нагнулся, вгляделся в записи чуть внимательнее и замер.       Неровный почерк, с наклоном, словно писавший не привык держать перо, но буквы выводил грамотно, с той старательностью, которая бывает у тех, кто учился читать и писать не в богатых домах, а где-то на коленке, по ночам, при свете лучины.       Дешёвая бумага, серая, с замятыми краями, но текст — именно этот текст и заставил его сердце пропустить удар.       «НЕЖИТЬ ИЩЕТ НЕКРОМАНТА.       Прошлый хозяин-некромант погиб. В связи с чем ищу нового покровителя.       Предлагаю свои услуги в качестве помощника, компаньона для бесед или исполнителя поручений.       Плюсы: почти не гнию (лишь легкий налет аристократической бледности), воспитан, умею читать, писать, готовить, обладаю приятным голосом и острым умом.       Минусы: чуть-чуть сложный характер.       Ищу некроманта, готового относиться ко мне как к равному, а не как к куску мяса.       Заинтересовавшихся некромантов просьба обращаться по адресу: трактир «У Ниффти», спросить хозяев.»       Так... не понял.       Люцифер перечитал объявление трижды. Первая мысль была — розыгрыш. Кто-то из местных, набравшись эля, решил пошутить. Вторая мысль — хуже, ловушка. Священники в последнее время стали хитрее — не всегда жгли сразу, иногда сначала искали, вынюхивали, засылали своих людей под видом нуждающихся, чтобы выманить тех, кто скрывался. Нежить, некроманты, алхимики, работающие с запретными ингредиентами, — все они были на счету у церкви. И награда за поимку могла прокормить обычную семью из трёх-четырёх человек полгода.       Однако, вместо того, что проигнорировать дурацкую записку и пойти дальше, он продолжал её перечитывать. Что-то в этом тексте не давало ему отвести взгляд.       В словах, немного кривоватых буквах, так старательно выведенных, будто бы сквозила отчаянная гордость, спрятанная за бравадой. Слова «как к равному». И эта приписка про «аристократическую бледность» — шутка, которую вряд ли бы написал охотник. Слишком личная. Слишком... живая? Если это вообще возможно для нежити, конечно.       Люцифер бегло огляделся. В таверне никто не обращал на него внимания. Крестьяне всё спорили о ценах, торговцы о долгах, женщины шептались о чуме. Поэтому он ловко сдёрнул объявление с гвоздя, свернул и сунул за пазуху, под плащ.       «Нежить ищет некроманта? Настолько странно и невероятно, что скорее всего, обман, но... но...»       Сердце колотилось чаще обычного. Мужчина не понимал, зачем сделал это. Глупость полная. Опасная, непростительная г-л-у-п-о-с-т-ь. Если кто-то увидел, если кто-то донесёт...       Но рука, сжимавшая бумагу, не разжималась.       Он вышел из таверны под дождь, и холодные капли ударили в лицо, отрезвляя. В голове крутились мысли, одна тревожнее другой. Нежить, ищущая некроманта. Ну, надо же. Обычно нежить была тупой, злой, управляемой только волей хозяина. А эта — пишет объявления. Торгуется. Шутит.       Люцифер впервые на своей практике встречался с таким. Его «произведения», как раз были из первой категории, то есть разума и воли не имели. Как и нежить других некромантов, с которыми он знался. Однако, ему удосужилось прочитать про «особые» случаи, когда нечисть обретала разум. Но они были столь редки, что проще было бы изобрести действенное лекарство от чумы, которое бы могло помочь больному даже на последнем издыхании, чем создать такую уникальную нечисть. То есть, почти невозможно.       Значит, эта нечисть сильная. И достаточно опасная. И, возможно... такая же одинокая, как он сам.       А возможно, это обычная ловушка преспешников церкви, и ему не стоит строить напрасных надежд.       Люцифер остановился посреди пустынной улицы, подставив лицо дождю.       Холодные капли били по щекам, по закрытым векам, по губам, заставляя вздрагивать, но он не двигался. Ну, и пусть. Пусть мочит. Пусть пробирает до костей.       Может, хоть это заставит его очнуться от того оцепенения, в котором он пребывал последние... сколько уже? Год? Два? Четыре? Десять? Пятнадцать? Он потерял счёт времени где-то после второй зимы, когда понял, что дни больше не отличаются друг от друга.       Вокруг — серые стены домов, сложенных из грубого камня и скреплённых глиной, которая под дождём расползалась, обнажая щербатые швы. Грязные лужи, в которых отражалось мутное небо, и редкие огоньки в окнах — там, где хозяева ещё могли позволить себе свечи или масляные лампы.       Запах сырости поднимался от земли, смешиваясь с запахом дальней гари — кто-то топил печь сырыми дровами, и дым тяжёлым облаком полз по улице, цепляясь за крыши и с дождевыми каплями оседая и пропитывая грязную землю. Интересно, сколько трупов таилось под их ногами?       Парвус. Городок, где его не знают. Где не хотят знать. Где он сам сделал всё, чтобы его не знали. Сам поселился на краю, и не водил знакомств, потому что, банально, не было ни сил, ни желания изображать из себя глупого жизнерадостного весельчака, которому даже море по колено. Эти вечные улыбки, из-за которых уже щемило мышцы лица. И голодный плотоядный зверь, пожирающих внутренности и душу без остатка.       Люцифер открыл глаза. Холодная вода стекала по ресницам, и мир казался размытым, как старый, выцветший гобелен, с которого стёрлись все краски.       Он смотрел на эти дома, на эти стены, на эту жизнь, которую влачили люди, и не чувствовал ни-че-го. Ни злости. Ни жалости. Ни даже привычного отвращения к себе.       Одна лишь бесконечная усталость и пустота. Уже давно и неотвратимо. Интересно, когда наступил этот неповоротный момент?       Холодный, пустой дом. Мастерская, где его ждут только незаконченные механизмы и книги, некоторые из которых он перечитал по несколько десятков раз. Кровать, где он просыпается один, один и засыпает. Комнаты, где он завтракает один, работает один.       Один-один-один, постоянно один. Но, не сказать, что он стремился что-то изменить. Разве, что... зачем ты вырвал ту записку, Люцифер?       Он вновь достал объявление. Бумага намокла, чернила расплывались, но строки, выведенные неровным, но грамотным почерком, всё ещё можно было разобрать. «Нежить ищет некроманта».       Мужчина провёл пальцем по буквам, чувствуя, как бумага расползается под прикосновением, как на пальце остаётся серый, размокший след.       «Прошлый хозяин-некромант погиб».       Погиб. Умер. Исчез. Оставил свою нежить без привязи, без покровителя и банальных шансов к существованию. Без будущего. Как и его тоже, которого оставили абсолютно все.       «Плюсы: лёгкий налёт аристократической бледности».       Люцифер усмехнулся, и усмешка вышла кривой, горькой. Шутка. Среди всего этого отчаяния — шутка. Кто бы ни написал эти строки, этот кто-то ещё способен шутить. Либо ещё не потерял способность смеяться над тем, что должен был бы проклинать, либо, наоборот научился смеяться, потому что плакать уже не было сил.       «Ищу некроманта, готового относиться ко мне как к равному».       Как к равному. То есть, не как к какому-то там куску мяса, не как к инструменту, не как к чудовищу, которое можно использовать и выбросить. Именно, как к равному. Люцифер сжал бумагу в кулаке. В голове крутились мысли, одна тяжелее другой.       Бред. Мыслящая нежить, сама начиркала записку и сама повесила её в таверне, и осталась при этом незамеченной? Ещё и шутить умудряется? Это за рамками.       Ловушка. Розыгрыш. Это просто охотники за нечистью придумали новую приманку — нежить, которая ищет покровителя, такую жалкую, такую умную, такую... похожую на него самого.       А он, идиот, повёлся.       Ну, давай! Иди, Люцифер Морнингстар, иди, славный некромант из рода, которого больше не существует, иди в западню, где тебя будут ждать священники с серебряными клинками и святой водой. Или, что ещё хуже, простые люди с вилами и факелами, которые не отличат некроманта от нечисти, а нечисть от ведьмы, а ведьму от соседки, которая просто посмотрела не так.       «Трактир "У Ниффти"», — прочитал он снова, разглядывая размытую строчку. — «Спросить хозяев».       Он знал этот трактир. Кто бы не знал? В их маленьком городке всего-то было два трактира: один принадлежал Свинтусу, другой — этой самой Ниффти.       Второй трактир представлял из себя маленькое заведение на окраине, у самой лесной дороги, куда редко заходили местные и почти никогда не заглядывали чужие. Даже любопытно было, на какие средства он существовал. Но, видно, не его дело.       Заведовала трактиром странная женщина — Ниффти, как звали её все, хотя никто не знал, имя это или прозвище. Говорили, она была маленького роста, с лицом вечно юной девушки и глазами безумной старухи. Ещё говорили, она помешана на чистоте — драила полы до блеска, мыла посуду трижды, убивала тараканов, выгоняла посетителей, если те оставляли грязь.       Серьёзно, в этом трактире и его историях было столько несостыковок (к примеру, вопросик о том, почему эту самую Ниффти ещё не причислили к ведьмам одни из особо сердобольных дамочек или обиженных мужиков, и не сдали инквизиции), поэтому некромант в целом, старался обходить неоднозначное местечко стороной.       Глупость. Самая настоящая, ведь из-за одной плешивой записки и непонятного чувства в груди, он, в самом деле, пошёл туда, где его могли ждать церковники, охотники за нечистью, а может, и сама нежить, которая только и желала разорвать его на части, стоит лишь переступить порог. Молодец, Морнингстар, так держать!       Люцифер сунул бумагу обратно за пазуху, чувствуя, как мокрый комок прилипает к груди, прямо над тем местом, где, как он иногда думал, у него когда-то было сердце. И зашагал прочь от таверны Свинтуса.       Но не к дому.       Против всякой логики и догм рассудка, ноги сами понесли его в другую сторону. Мимо лавки мясника, где на крюках висели не первой свежести немногочисленные туши, жирный запах крови которых смешивался с дождём.       Мимо дома старой повитухи, которая, говорят, знала больше, чем полагается, и потому держала ставни закрытыми даже днём. В знании сомневаться не приходилось, ведь повитуха пережила многих «ведьм», при этом, кажется, и не особо боялась. Лишь маленькие глазки щурила, стоило рядом пройтись очередному прохожему. Будто в самом деле видела что-то.       Мимо пустыря, где когда-то собирались цыгане, пока их не выгнали священники, и где теперь только мокрый бурьян шелестел под ветром.       Дождь усилился, забарабанил по капюшону, заструился по сапогам на высоком каблуке. Сапогам, которые делали его выше.       Он посмотрел на них — грязные, мокрые, с потёртыми пряжками. Ну, и глупость. Он носил их уже много лет. Каблуки прибавляли ему почти два дюйма. Два дюйма, которые делали его... кем? Выше? Сильнее? Он никогда не был высоким.       Старший сын, последний в роду, тот, кого отец называл «недоноском», а братья и в расчёт не брали, считая пустым местом. Не удивительно, что и все остальные слуги видели в нём недоумка, застрявшего где-то в своих фантазиях и мечтах о лучшем.       И, что иронично, он вырос, но не вытянулся. Остался тем, кем был — ниже всех, а со временем, и тише всех, и незаметнее всех.       Тьфу. Не сейчас. Не об этом.       Люцифер тряхнул головой, отгоняя воспоминания, которые не должны были всплывать. Не сегодня, по крайней мере.       Посмотрел на улицу, которая вела к трактиру «У Ниффти». Огляделся. Впереди, в тумане, уже маячили очертания здания — низкого, приземистого, с покосившейся крышей, с широкими окнами, и аккуратно уложенным камнем на территории. Вообще, территория казалась настолько идеальной и чистой (даже не смотря на проливной дождь над головой), что некромант даже подивился.       Он сделал шаг. Потом другой. Сапоги чавкали в грязи, тёмный плащ тяжёлым грузом висел на плечах, в груди билось что-то, чему он не давал названия. Смесь почти эфемерной надежды и страха. И, к своему стыду, отчаянное желание чего-то, что не купить за серебряную монету.       «Как к равному»       — Глупость, — прошептал он, но не остановился.       Напротив, ускорил шаг в направлении к трактиру, где, возможно, его ждала смерть. Или иная жизнь.       Или что-то, что было страшнее и того и другого. Что-то, что могло заставить его мирок покачнуться.       И, одновременно с той же силой, с которой он желал заглянуть в неизведанное, Люцифер боялся. Боялся чувствовать. Его сердце очерствевшее до такой степени, что вряд-ли было способно на какие-то чувства, помимо бесконечной вины, страха, щепотки отвращения к тем, кого он когда-то хотел спасти, всё ещё страшилось. И нуждалось в этом.       И это, на самом деле, пугало его больше любых священников, чумы, инквизиции и всего остального. Возможно, именно в этом крылась причина того, что он, как упрямый баран, продолжал идти навстречу к своей погибели? Возможно?       Дождь с каждой минутой усиливался, ледяной ветер хлестал по лицу, и он, Люцифер Морнингстар, с демоническим именем, но святой фамилией, последний некромант известного старинного рода, а по совместительству — изгнанник и убийца, шёл по грязи и дождю на встречу с тем, кто назвал себя нежитью. И впервые за много лет ему было не всё равно.