Серебро и кровь

      Таверна «У Ниффти» стояла на самом краю Парвуса, там, где мощёная булыжником улица переходила в просёлочную дорогу, уходящую в лес.       Раньше Люцифер множество раз проходил мимо, но ни разу не заходил внутрь — от греха подальше, ведь слухи о местечке ходили разные.       В их тяжёлый век поджёгов заживо, в целом, не стоило привлекать внимания (не дай бог, действительно заметят), а такому некроману, как он, так и вовсе следовало жить тихо-мирно, подальше от цивилизации. С таким говорящим именем — так особенно.       И, тем не менее, он здесь.       Здание казалось необитаемым, но удивительно чистым — ставни всегда закрыты, труба не дымит, от ворот тянет стерильной тишиной и запустением. Даже возникало впечатление, что закрой глаза, как в воображении мимо промелькнёт перекати-поле и унылый пустынный ветер.       Однако, стоило ему толкнуть тяжёлую дубовую дверь, как он понял, что ошибался.       Внутри, почему-то, было светло. Не тусклым, чадящим светом сальных свечей, который он видел в «Кривом плуге», а ровным, чистым сиянием, льющемся из масляных ламп, расставленных по стенам с геометрической точностью.       Пол выметен до блеска, ни пятнышка, ни соринки. Столы отскоблены добела, на дереве не осталось ни следа от пролитого эля, ни застарелой въевшейся грязи (если это всё, в приципе, там вообще было).       Стулья стояли ровно, словно их расставляли по ниточке. В углу, у камина, аккуратными стопками лежали дрова — поленья были подогнаны одно к одному, словно их собирали не для топки, а для смотра. Такие даже трогать жалко, честное слово.       И пахло здесь иначе. Не потом, не кислым элем, не прогорклым жиром, а травами — сушёной лавандой, розмарином, чем-то ещё, сладковато-пряным, что напоминало ладан, но без той приторной тяжести, которая оседала на языке.       Мылом пахло. Настоящим мылом, которое стоило дорого и которое в Парвусе никто не покупал, предпочитая стирать в холодной воде или вовсе обходиться без мытья. Люцифер невольно вдохнул глубже, чувствуя, как непривычная чистота щиплет ноздри.       — Вы по объявлению, да?       Голос прозвучал откуда-то снизу, и Люцифер опустил взгляд.       Перед ним стояла женщина. Маленькая, о-о-очень маленькая, даже по его меркам — едва доставала ему до груди, — с острыми чертами лица и большими карими глазами, в которых горел странный, лихорадочный свет. Шоколадные волосы, подстриженные неровно, как ножницами по коленке, спадали на плечи, обрамляя лицо, которое одновременно казалось и детским, и взрослым. На ней (девушке? Девочке? Женщине??) был передник, застиранный до белизны, и платье из грубой шерсти. Одежда сияла такой чистотой, которую Люцифер не видел даже на богатых купчихах.       — Я ищу Ниффти, — сказал он.       «Хотя, можете не отвечать, кажется, уже нашёл».       — Это я, — женщина кивнула в подтверждение его мыслям, короткие прядки её волос качнулись. — Я Ниффти. А вы, значит, некромант. — Она произнесла это так же буднично, как могла бы сказать «вы, значит, кузнец» или «вы, значит, мельник», и Люцифер невольно напрягся. — Не бойтесь, здесь никого нет. Только мы с Бакстером.       «И как только догадалась? Или тут, в целом, клиентов не бывает, и она каждых первых встречных некромантами обзывает?»       Она улыбнулась. Улыбка была быстрая, нервная, немного острая, и тут же исчезла, сменившись сосредоточенным выражением, с которым она оглядывала помещение, словно выискивая пылинки, которые упустила. Заметив что-то на стойке, она метнулась туда, смахнула невидимую соринку и удовлетворённо кивнула.       Невольно взгляд красных глаз Морнингстара уцепился за блестящее у самой стойки стекло. Точнее, доску, покрытую сверху идеальным глянцем. А под ним виднелись некие точки, заколотые чем-то посеребрёным. Разглядев, наконец, эти мелкие объекты, мужчина резво отвернулся, с трудом подавив порыв перекреститься. Святые преспешники, это были дохлые тараканы!       Тем временем, из-за той же стойки выглянул молодой человек. Маленький, как Ниффти, с короткими чёрными волосами, зачёсанными назад, и внимательными, цепкими глазами, которые, казалось, видели всё сразу. На нём был передник поверх добротной шерстяной куртки, и в руках он держал кружку, которую протирал суконкой с таким усердием, словно от этого зависела его жизнь.       — Это Бакстер, — не заметив заминки, представила Ниффти, даже не глядя на напарника. — Мой компаньон. Он тоже умеет молчать!       «Смею предположить, как и заколотые на стене тараканы?!»       Бакстер кивнул, не прерывая своего занятия. Парня, видно, ничего не смущало, и он всё продолжал усердно тереть и так блестящую кружку. Парень, моргни дважды, если ты в заложниках!       Люциферу показалось, что Бакстер моргнул. Только он не был уверен в этом наверняка. Стоило понаблюдать.       — Садитесь, — Ниффти указала на стул у стойки. — Я сейчас налью вам эля. У нас хороший эль, пряный. Из Рейнланда привозят, через купцов, которые знают, что нельзя говорить лишнего.       «Что-то слишком много тех, кто «знает, что нельзя говорить лишнего» на квадратный фут»       Люцифер сел. Стул был твёрдым, чистым, без следов чужого тепла. Впрочем, даже если бы репутация заведения была не такой неоднозначной, а цены ставились значительно ниже, Люцифер сомневался, что тут было бы много посетителей. Хотя бы по причине жестоко заколотых таракашек на стене... святые небеса, да она же их специально в рамочку поставила, чтобы любоваться!       Ниффти, дорогая, а в подвале что? Трупики крыс и животинок побольше? А может там останки грязнуль, которым однажды непосчастливилось заглянуть в сие заведение? Наследили, и всё тут, хана, да?       О-о, он не удивится, если эта низенькая бойкая женщина (или девушка? Или девочка? Да сколько ей лет, блин?!) использует черепушки своих жертв как хранилище для своей кухонной утвари. Ух, жуткая особа...       А тем временем, Ниффти, будто и не подозревая о несчастных думах своего единственного (!) гостя, ловко налила из глиняного кувшина тёмную, пахнущую корицей и гвоздикой жидкость, поставила кружку перед ним. Отступила на шаг и замерла, глядя на чашку с беспокойством, словно боялась, что гость испачкает ею стойку. Дорогая, может, тогда вообще ничего не пить?       — Хорошо, — сказал Люцифер, с сомнением делая глоток. Эль был пряным, тёплым, с горчинкой, которая оставалась на языке. Он приложил все имеющиеся силы, чтобы рука не дрогнула. Не дай всё разумное и что-там-ещё-можно-просить, хоть капля на скатерть прольётся... однако, стоило признаться, напиток получился выше всяких похвал. — Очень хорошо.       Ниффти кивнула, но лико её осталось напряжённым. Она переводила взгляд с кружки на стойку, со стойки на пол, с пола на стены (со стен на доску с тараканами, упаси инквизиция!) и Люцифер видел, как её пальцы нервно теребят край передника. Задержав взгляд на бедных таракашках чуть дольше... э-э, адекватных норм, хозяйка заведения, кажется, немного успокоилась.       Во всяком случае, лихорадочного блеска, который Люцифер обычно наблюдал в глазах хищников (к тому же, в край ёпнутых их особей), которые вовсю жрали мяско и не давились, у Ниффти уже не наблюдалось. Почти.       — Вы по объявлению, — повторила она, словно проверяя. — Пришли посмотреть на Аластора.       «Смотреть? Как на смотринах то есть?»       — Аластора? — мужчина озадаченно склонил голову к плечу.       — Так его зовут. — Ниффти наклонила голову в ответ, только в противоположную сторону. Теперь их разговор более смахивал на беседу двух лесных кукушек. Замечательно. — Вы не испугались? Когда прочитали?       «Нет, дорогуша, я обосрался. Но не когда объявление прочитал, а когда тебя увидел» — честно подумал Морнингстар, но разумно решил пока попридержать язык за зубами. Пригодиться ещё.       — Я подумал, что это... неудачная шутка каких-то граждан.       «Или подстава от инквизиторов»       — И вы всё равно решились прийти? Почему?       «Если бы я сам знал ответ, дорогая, я бы так не убивался»       — Как... как некромант, — заставил себя произнести признание мужчина. Всё равно, скрываться уже не было смысла. Раз уж пришёл, то иди до конца. — Я решил, что даже если есть небольшая вероятность того, что объявление правдиво, то я обязан хотя бы попытаться помочь. Или... я ошибся, и это, в самом деле, была лишь шутка?       С сердцем вновь случилось что-то странное — то ли оно наполнилось надеждой услышать заветное «он здесь, проходите», то ли с отчаянием ждало окончания сие фарса. Послать бы к чёрту, к инквизиторам на колья тех шутников, которые придумали идею с разумной нежитью, вот только, загвоздка: Люцифер всё ещё не был уверен в правдивости или НЕ правдивости происходящего.       — Это не шутка. — Ниффти подошла ближе, голос понизился до шёпота. — Он настоящий. И он очень умный. Умнее многих живых. Вы не поверите, но он читает книги. Пишет. Готовит. И он... — хозяйка запнулась, и в её глазах мелькнуло что-то, похожее на страх. — Аластор очень хороший. Вы не должны думать о нём плохо.       «До этого момента не думал. Но, после твоих слов, у меня появились смутные подозрения...»       — Я ещё ничего о нём не думаю, — тем не менее, ответил Люцифер, чувствуя, как любопытство разгорается в груди. Вместо того, чтобы дать ответы хоть на какие-то вопросы, эта дама (девушка? Девочка?) отсыпала сверху лишь больше интриги. И так настойчиво, будто подарочки на праздники из мешков доставала... она же не приволочет этого «Аластора» в мешке, нет? Ну, не-е-е-ет. — Я даже не знаю, кто он.       — Он нежить, — сказала Ниффти, и некромант моргнул. Удивительно последовательный ответ на удивительно очевидный вопрос. — Но он не такой, как другие! Он... — она замолчала, подбирая слова, и вдруг резко выпрямилась. — Впрочем, пусть он сам расскажет. Я только посредник. Я не имею права говорить за него.       С этими словами она развернулась и скрылась в глубине таверны, за пологом из плотной ткани, оставив Люцифера одного с Бакстером, который всё ещё тёр кружку. Одну и ту же кружку, прошу заметить! Эй, парень, с твоими глазами там всё хорошо, или это просто нервный тик?       В таверне стояла глухая тишина. Слышно было только, как потрескивают дрова в камине и как за окном шуршит дождь, настойчивый, неумолимый. Ну, и разумеется, как Бакстер начищает один единственный стакан вот уже несколько минут. Интересно, он каждую посуду так протирает? Вот что делает с работником отсутствие клиентов...       Люцифер смотрел на полог, за которым исчезла Ниффти, и думал.       Нежить, которая нанимает посредников. Нежить, которая пишет объявления, торгуется, требует обращения «как к равному». Нежить, у которой есть имя. Это уже само по себе говорило о многом.       Обычная нежить, та, что восстаёт из могил по воле некроманта или проклятия, была тупа и зла, движима только голодом и инстинктом сожрать чьи-нибудь мозги или другие аппетитные органы. Или просто кого-нибудь прикончить — обыкновенно восставшие из мёртвых таили в себе хорошую такую концентрацию злобы и тёмной энергии. Не зря прижилась фраза «за упокой» — упокоенные души, на самом деле, практически не восставали. Даже если их очень настойчиво просил об этом некромант.       «По какой причине, интересно, восстал этот Аластор?» — промелькнул в голове вопрос, да так и ускользнул, словно маленькая рыбёшка в мутной глубине. Мыслей было слишком много.       Обычные мертвецы не умели читать. Не умели писать. Не умели хотеть, чтобы к ним относились как к равным. Такие были просто вещами. Инструментами.       А этот — был кем-то.       Из кустов точно не выпрыгнут инквизиторы? А то даже это звучало бы правдоподобнее, чем представляемое в воображении.       Время тянулось медленно. Люцифер уже допил эль (маленькими осторожными глотками), поставил кружку на стойку и заметил, как Бакстер тут же, не говоря ни слова, подхватил её и начал протирать. Эту, наверное, будет обрабатывать остальную часть дня? А потом вернулась Ниффти.       — Он сейчас выйдет, — сказала хозяйка, и в её голосе было что-то, чего Люцифер не мог разобрать — волнение, гордость, тревога и какая-то нервозность. Эта нежить, что, их в заложниках держит? Хотя, нет, глупая мысль — эта дамочка сама кого угодно в заложники возьмёт. Вот, Морнингстар был знаком с ней от силы четверть часа, но уже уверовался в том, что его некромантские заклинания эту любительницу чистоты (и тараканов!) не напугают. Ведь, она сама кого угодно припугнёт, и, при желании, даже церковь штурмом возьмёт.       В этот момент, полог откинулся. Люцифер забыл, как дышать.       Высокий. Очень высокий, широкий в плечах, с узкой талией и длинными ногами. Новый гость двигался бесшумно, как тень, и в этом движении было что-то хищное, неуловимое, отчего Люцифер невольно напрягся. Но лицо... лицо заставило его замереть.       Бледная кожа с сероватым отливом, который выдавала нежить, но не та синюшная, непривлекательная мёртвая бледность, которую Люцифер видел у трупов, а какая-то иная, почти прозрачная, как у статуй, что стоят в соборах.       Короткие волосы цвета тёмной вишни, с чёрными кончиками, лежали неровно, угловато, словно их стригли, не глядя в зеркало, но эта небрежность казалась намеренной, частью облика, который не нуждался в украшениях.       Но самыми поразительными были глаза. Алые. Не бесцетные или белые, как у многих ходячих трупов, не тёмно-коричневые, гнилые, которые в свете свечей кажутся красными, а настоящие, яркие, как капли крови на снегу. Почти человеческие, но со звериными чертами. И слишком разумные.       Склеры были на оттенок темнее радужек, но примерно того же цвета — глубокого, тёмно-алого. В этой алой глубине плавали радужки, более светлые, будто облаком покрытые, с чёрными зрачками, которые расширялись и сужались, словно у хищной кошки. Когда их взгляды встретились, зрачки нежити сузились практически до щёлочек — выглядело жутко, но одновременно с этим не хотелось отводить взгляд.       И ещё уши. Оленьи ушки, торчащие из тёмно-красных волос, настороженные, подвижные, каждое движение которых выдавало эмоции, которые лицо так мастерски скрывало. Маленькие рожки, едва заметные, аккуратные, торчали из волос, и Люцифер поймал себя на том, что смотрит на них, не в силах перевести внимание.       И нежить перехватила этот взгляд. Его уши дёрнулись — резко, нервно, — и на бледном лице появилось выражение, которое Люцифер уже научился распознавать у людей, которые живут на дне, у тех, кто привык, что на них смотрят как на диковинку, как на товар, как на нечто, что можно разглядывать, оценивать, покупать или выбрасывать. Ледяная насмешка. Броня, за которой прячется то, что не хотят показывать.       — Надеюсь, вы налюбовались?       Голос был низким, с хрипотцой, но в нём звучала сталь. А Люцифера будто ледяной водой окатили. Магия исчезла, а он поймал себя на том, что буквально мгновение назад, совсем не скрывая яркого восхищения, весьма настойчиво рассматривал незнакомца. Захотелось провалиться сквозь землю со стыда, но блондин стиснул зубы, и вовремя принял невозмутимый вид. Или, по крайней мере, попытался это сделать.       Нежить скрестила руки на груди, и от этого жеста стало ясно, что она — он — не собирается играть роль покорного слуги. И также не собирается пропускать мимо тот факт, что на него столь нагло пялились.       — Может, мне ещё покрутиться? — продолжил он, и уголки губ изогнулись в острой усмешке, которая не касалась глаз. — Чтобы вы оценили товар со всех сторон? Или сразу перейдём к прощупыванию?       «Прощупыванию»       Люцифер почувствовал, как кровь приливает к лицу. Не от смущения — скорее от злости.       «Да, как смел... этот... этот похотливый олень!»       Он слишком долго был тем, на кого смотрели с презрением, слишком долго терпел насмешки, слишком долго молчал, когда его унижали. И сейчас, в этой чистенькой, пахнущей травами таверне, перед этим высокомерным мертвецом, который смотрел на него сверху вниз, что-то внутри него щёлкнуло.       — А я надеялся, что, хотя бы, в объявлении не соврали насчёт воспитания, — сказал он, и голос его прозвучал холодно, едко. — Очевидно, это был сарказм.       Уши нежити дёрнулись снова — быстрее, резче. В алых глазах мелькнуло что-то, похожее на удивление, но тут же исчезло, сменившись той же ледяной насмешкой.       — Воспитание? — переспросил он, и в его голосе зазвучали издевательские нотки. — Вы пришли смотреть на нежить и ожидаете воспитания? Вау! Может, вам ещё поклон отвесить? Или ручку поцеловать, как знатной даме?       «Ах ты дылда, с оленьими рогами!»       — Я ожидал хотя бы минимального приличия, — отрезал Люцифер, поднимаясь со стула. — Объявление выглядело как написанное разумным существом. Похоже, я ошибся.       — Разумным? — нежить сделал шаг вперёд, и в этом шаге было что-то угрожающее, хотя он не поднимал рук, не повышал голоса. — Вы пялились на меня, как на ярмарочного урода, и ждёте, что я буду рассыпаться в любезностях? Может, мне ещё встать на четвереньки, чтобы вы могли рассмотреть меня получше?       — Я смотрел, потому что вы не похожи на обычную нежить, — сказал Люцифер, стараясь сохранять спокойствие, хотя внутри всё кипело. — Ваше объявление обещало умного собеседника. Очевидно, ум ограничивается умением писать.       Нежить усмехнулся, и в этой усмешке было столько яда, что, казалось, воздух между ними загустел.       — А вы, как я погляжу, знаток умных собеседников? — спросил он, окидывая Люцифера взглядом, который был медленным, нарочито оценивающим, унизительным. — Судя по вашему виду, вы не привыкли к хорошему обществу. Сапоги на каблуках, плащ с чужого плеча, наивное личико, которое видело лучшие дни... Выглядите как несчастная греческая статуя, которую забыли поставить на пьедестал, вот и бродите тут, пугая прохожих, и требуя внимания.       Люцифер почувствовал, как кровь ударила в голову. Сапоги, проклятые сапоги, которые он носил, чтобы казаться выше, чтобы не быть тем, кого всегда не замечали, чтобы не слышать шёпот: «Старший сын, бестолочь, недоносок».       Этот мертвец, этот выскочка с оленьми рожками и ушками, которые делали его похожим на лесного духа, на посланца ада... да на кого угодно! Только не на того, кто имел право смеяться над другими — этот ублюдок посмел задеть его за живое.       — Рогатая деревенщина, — выплюнул Люцифер, и в его голосе была вся боль, всё унижение, которое он копил годами. А этого у него накопилось в достатке. — Надел оленьи рожки и думает, что стал королём леса! Вы даже не знаете, кто я и на что способен.       — Да, наплевать мне, кто вы! — зло хохотнула нежить, и оскалилась. — Я вижу перед собой лишь беспомощного гнома, который пришёл присмотреть себе товар!       Морнингстар чуть было не задохнулся от подобной наглости, нежить же, видно, распалялась всё сильнее.       — А вы, вы значит, знаете, кто я? — олень не отступал, его глаза горели алым, уши прижались к голове, и в этом жесте было что-то звериное, готовое к прыжку. — Вы пришли по объявлению, которое написал я. Я, а не вы. Я ищу некроманта, который будет относиться ко мне как к равному, а не как к куску мяса. И что я вижу? — он сделал шаг вперёд, и Люцифер невольно отступил. — Я вижу человека, который смотрит на меня, как на диковинку. Который не сказал ни слова, прежде чем начать оценивать. Который...       — Хватит! — голос Ниффти прозвенел в тишине, и оба обернулись.       Она стояла у стойки, маленькая, взъерошенная, с тряпкой в руках, и смотрела на них с таким отчаянием, что Люциферу стало не по себе. Бакстер, как оказалось, куда-то удачно смылся. Вовремя, очень вовремя, парень.       — Хватит, — повторила она, и её голос дрожал. — Аластор, ты обещал. Ты обещал, что будешь вежливым.       — Он первый начал, — огрызнулась нежить, но в его голосе уже не было прежней ярости. Уши, пристыженно прижатые к голове, дрожали.       — А вы, — Ниффти повернулась к Люциферу, и в её глазах блестели злые слёзы. — Вы должны понимать. Он не вещь. Он не может... чтобы на него так смотрели. Вы хоть знаете, скольких он подобных вам!       — Ниффти, не надо, — перебил Аластор, и его голос стал глухим, почти беззвучным. — Не надо за меня извиняться.       Они замолчали. Трое в чистой, пахнущей травами таверне, и между ними — пропасть, которую не перепрыгнуть, не обойти, даже если бы кто-то решился это сделать.       Люцифер смотрел на нежить и видел — под яростью, под насмешкой, под этой ледяной бронёй — что-то другое. Усталость. Страх. Отчаяние того, кто слишком долго был один и уже не верит, что всё может быть иначе. Постоянную тревогу, взъевшуюся до самых костей, отравившую саму душу. И ненависть. На самого себя. На своих мучителей. На весь остальной мир, который обрёк его на такую жизнь.       Морнингстар понял это, лишь взглянув в чужие глаза. В этот раз Аластор отвёл взгляд. Прижал уши к голове, тихо хмыкнул, будто защищаясь. С его уст всё не спадал болезненный оскал. Нежить пытался улыбаться, вот только тело вовсю предавало своего хозяина, показывая его истинные чувства.       И Люцифер их узнал. Очень хорошо узнал, потому как сам, смотрясь в зеркало каждое утро, видел тот же взгляд. То же выражение. Только уже на своём лице.       — Поищи себе другого дурака, — наконец, сказал он, и голос его прозвучал глухо. — Олень.       Некромант развернулся и вышел, хлопнув дверью так, что задребезжали лампы на стенах. На гнев хозяйки трактира и на её тараканов стало резко наплевать.       Дождь хлестнул в лицо, холодный, отрезвляющий. Люцифер стоял на крыльце, до кровавых полумесяцев сжимая кулаки, и чувствовал, как внутри всё дрожит — от злости, от стыда, от чего-то ещё, чему он не давал названия.       Зачем он вообще явился сюда?       На что надеялся? На чудо? На спасение? На то, что кто-то, как и он, одинокий, потерянный, нуждающийся, протянет руку? И что? Наговорил грубостей, нахамил, сбежал, как последний идиот и трус.       Мужчина оглянулся на дверь таверны. За ней было тепло и чисто, пахло травами и мылом, и там, в глубине, стоял тот, кто, возможно, ждал его так же, как ждал он сам — кого-то, кто поймёт.       Ха! Глупость. Безумие. Ло-вуш-ка! Сказано же тебе, ловушка! Не ведись, болван.       Люцифер поправил плащ и зашагал прочь, не оборачиваясь. Но в груди, там, где, как он думал, уже давно ничего не осталось, что-то ныло, не давая дышать.       Он вернётся.       Он уже знал это. Потому что, просто, не мог не вернуться. Последний из рода, изгнанник, некромант, от которого перекрещивались, которым детей пугали. Он виделся дьяволом в глазах людей. В своих же глазах он был лишь сломленным ничтожеством.       И, поэтому... он хотел узнать, как зовут того, кто посмотрел на него с такой же болью, какую он носил в себе годами. Лично узнать, а не услышать из чьих-то уст чужое имя.       А л а с т о р .       Имя застряло в горле, невысказанное, но уже не чужое.