Забудь о грядущем дне

Настрой Петра за долгие часы тягостных раздумий ощутимо переменился: выжигавший изнутри его лесным пожаром гнев почти ушёл, уступив место искреннему, тлеющему в груди изумлению, загустевший горячий воздух вокруг потерял прежнюю душную насыщенность, отчего и дышать стало куда легче. Стояла уже глубокая густая ночь, когда царь затих, краем глаза поглядывая сквозь дребезжащие стёкла на засыпанные снежным покорном крыши и пики. Алексашка меж тем на пороге боле не появился, гордо удалившись в неведомом направлении и зародив нечто неясное, незнакомое, давящее, тянущее мерзко почти до боли в груди юного государя, в носу которого по-прежнему стоял металический запах чужой крови, а треклятое смятое донесение шуршало хрустко в ладони. К своему же удивлению, Пётр оказался в замешательстве, и потому распутаться в переплетённых туго нитях собственных размышлений самостоятельно не вышло. Верить в то, что горячо обожаемый друг вдруг незримо всадил ему нож в спину не хотелось отродясь, только вот изложенное кривым почерком в письме да брошенные обвинения допрошенных напрочь разъедали все доводы против, изобличая Меншикова в гнусной измене.  — Напрасно ты так, — спокойный голос Лефорта осторожно прокрался в чужие мысли, рука коснулась плеча, мазнув мягко белоснежным кружевным манжетом по ткани изумрудного кафтана. — Оговорили, ясно ведь.  — Его вина доказана. — Чем же? Показаниями тех, кто спит и видит, как бы тебя, Питер, жизни лишить? Не раз говорил тебе — врагов у тебя немало, и дай им только повод навредить тебе.  Государь не ответил. С губ Франца сорвался протяжный недовольный вздох. Мужчина подумал пару мгновений, проклиная про себя чужое необъятное упрямство, сжал плечо Романова крепче, потряс легонько, привлекая к себе внимание пребывавшего в тяжёлых да вязких думах царя, после чего отошёл в сторону неспешно. Воздух в помещении пропитался горьким табачным дымом, настолько плотным и вязким, что проплывший в светлом нарядном камзоле да напудренном белом парике вбок Лефорт походил на диковинного призрака в окружении пёстрых ярких стен.  Пётр мотнул головой, стряхивая это наваждение и приводя тёмные кудри в беспорядок.  — Неладно в этом деле что-то, — высказался Франц, мгновенно словив колючий взгляд чёрных глаз из-за плеча. — Александр Данилович голову на плаху положить ради тебя готов, собственноручно головы бунтовщикам рубил, заведомо разгневавшись не менее твоего на этих изменников, поручения твои извечно и исправно исполнял, любого, кто хоть слово против тебя ронял, нещадно колотил по воле своей, хоть и знал, что сам розгами охватит опосля. — Ничего то не значит, — прогрохотал глухо Пётр, откидывая неловко смятое донесение в сторону и подпирая подбородок кулаком.  Поглядывая искоса на верного соратника, спокойного, серьёзного, собранного, государь снова и снова воскрешал в голове образы избитого и окровавленного Алексашки, упрямо удалявшегося прочь и теряющегося в порывах поднявшейся скоро метели. Эти самые образы тронули что-то глубоко в груди, расплескали за рёбрами душевные волнения похлеще штормовых волн на холодной капризной Ладоге.  — Не верю я в виновность Александра Даниловича в разжигании бунта против тебя, Питер, — повёл подбородком Лефорт. — Не верю - и всё тут.  — И что ты предлагаешь? — не сводя взгляда с лица собеседника, спросил негромко Пётр. — Комнату здешнюю его, как и дом обыскали, письма сонькиного пса нашли, одначе и изложенное здесь, — палец государя ткнулся в скомканную бумаженцию, — и услышанное мной лично на допросах мимо ушей пропустить я не могу.  Франц дёрнул уголком рта, заглянул в лицо государя внимательнее, невольно отметив, как подрагивают чёрные густые ресницы и уголки чужого рта: Романов нервничал, беспокоился, пусть и всячески пытался то скрыть за пеленой злости, колючести и привычного нетерпения.  — Я знаю Александра Даниловича поболе твоего, — Лефорт отпрянул плавно от царя и, отойдя от того, уселся на стул напротив, устремив прямой, спокойный взгляд на государя. — Памятую, как мальчишкой его на службу взял. Подранного, побитого, едва унёсшего ноги от отца, желавшего его прирезать. Ненавистен, видать, тому оказался. Весьма печально для дитя.  Черты лица Петра дрогнули, расслабились. Ушли привычные жёсткие морщинки вокруг рта, в совиных глазах блеснуло мрачное удивление, мгновенно, впрочем, скрывшееся за тяжёлыми мрачными тучами недавней злости и возмущения. — Хорошо всегда служил, — продолжил тем временем Франц совершенно обыденным, светским тоном. — Слово кинешь — зараз уже перед взором парень пляшет, приказа ждёт. — Пошто говоришь мне сие? Франц поглядел цепко на Петра пару-тройку секунд, сцепил пальцы в замок, устроив руки на колене. Голос государя так и сквозил тягучим упрямство, за стеной которого Пётр пусть и не столь умело, но попытался было спрятать искреннее изумление от услышанного да собственное живое беспокойство за друга.  — Отыскать его надобно, Питер. Много дурного было в жизни его, много дурного и сам он творил, одначе не предал бы он тебя. Душу бы отдал за тебя, но не предал. — Он мне… — Пётр моргнул растерянно, свёл брови на переносице, видно, пропустив последние слова Лефорта невольно мимо ушей, — не сказывал ничего из того, о чём ты поведал… Отец его… — запнулся, сжав губы в напряжённую тонкую нить. — Потому как никому, помимо меня, не сказывал, — серьёзно отозвался Франц, сверкнув строго глазами. — Мальчишка бывал шабутным, наглым, болтливым, но верным, как щенок. Наставника во мне видел, а, быть может, и отца… Потому и говорю: не может он быть изменником. Имея столь много случаев предать, он остался подле тебя.  Пётр несдержанно фыркнул и махнул пусть и чуть раздражённо, но вяло рукой.  — Не маши на меня, Питер, — мгновенно бросил с лёгким налётом фамильярности Лефорт и, расцепив сплетённые до того пальцы, потянулся лениво, завозился с трубкой. — А слыхал ли ты, что о твоём денщике сказывают иностранные послы?  Пётр проследил рассеянным взглядом за тем, как друг раскуривает неспешно трубку, мотнул отрицательно головой на предложение затянуться едким табачным дымом. — Что же? И они о его безродности разглагольствуют? О том, что я холопов на высшие эшелоны возвожу? Аль о том, что он мне постель подобно жонке греет? Слыхал я подобное, и не раз… Уже вовсю пыхтящий трубкой Франц тонко улыбнулся, поглядел с искоркой веселья на царя, отмечая расплескавшийся по щекам того сочный алый румянец.  — Много говорят о нём, одначе считают его человеком опасным, непредсказуемым, оттого и обходят стороной.  — Конечно, — кивнул Пётр, — потому как он мой поданный. — Нет, потому как он столь слепо предан своему самодержцу, что любого жизни лишить готов в угоду тебе. Поданных у тебя и без него много. Чужие слова проникли в самый разум царя, хоть и в голове его нещадно шумело. Мысли о чужой непричастности к вспыхнувшим пожарами стрелецким бунтам гремели церковным набатом, раздражая, путая и без того всполошённого государя, на лице которого прищурившийся внимательно Франц не нашёл прежней алой злости, что лицезрел по приходе этой глубокой ночью. Ныне Пётр утих, сделался каким-то неуверенным и оттого чуть раздражённым, выдохшимся, смущённым, задумчивым. — Боле того, позабыл ты, видно, сколько раз вы наедине оставались: ночевали вместе, странствовали, обедали, — Франц Яковлевич поймал короткий, но пропитанный вялым недовольством взгляд государя, напрягшегося точно перед прыжком, качнул головой. — Александр Данилович ведь убить тебя мог, будь он подослан одним из твоих недругов. При Азове, в Кёнигсберге, Риге… много мест бывало.  — И тотчас был бы казнён!  — Думаешь? — Лефорт снисходительно улыбнулся, чуть подаваясь вперёд и ловя вновь чужой настороженный взгляд. — Быть может и так, но сестрица твоя людей своих бережёт, потому едва ли дала бы его в обиду.  Со стороны окончательно растерявшегося государя послышался не то полустон, не то полувздох. Пётр поморщился, как если бы заприметил в своей тарелке горсть снующих туда-сюда тараканов, потянулся и, откинувшись на спинку стула, громыхнул глухо кулаком по столу. — Стало быть, полагаешь, что всё что я слыхал от допрошенных — клевета?  — Полагаю, — отозвался ровно, привычно коверкая звуки, Франц. — И ты полагаешь в глубине души. На дыбе оклеветать любого могут лишь бы поболе народу в преисподнюю за собой утянуть. Совиные глаза государя странно блеснули.  — Но зачем? — Такова природа людская. Ничего тут не поделаешь, — Франц умолк на несколько мгновений, попыхтел тихонько трубкой, после чего начал негромко, но твёрдо, так, как позволял себе редко, заведомо зная, что слова его юный государь услышит: — Нрав у тебя бурный, памятуют все, одначе сотворил ты и впрямь дурное, Питер. Надобно найти тебе Алексашку, не можно тебе без него. Пётр поначалу не ответил. Окинул невидящим взглядом собственную опочивальню, глуша в себе плещущееся беспокойным морем тревогу, постучал пальцами по столу, выбивая бездумно поспешный ритм, ничуть не сочетавшийся с царящей в помещении ленивой, какой-то тягучей атмосферой. — Этого пса ничто не сразит, — с глухой усталостью выдал он, сам толком не понимая, отчего же продолжает гнуть своё. — Сам вернётся… залижет раны и вернётся… Но Франц едва слышно хмыкнул, заслышав нотки растерянности и неуверенности в голосе государя.  — И всё же… Никита Моисеевич был весьма красноречив, излагая случившееся.  — Никита… — Романов замолк на короткий миг, покраснев ещё пуще и вскинув в воздух руку, точно норовя хлобыстнуть по многострадальному столу вновь, — тот ещё чёрт. И лишнего наболтать могёт, ежели опохмелиться позабудет. — Могёт-то он могёт, только вот скажешь, Алексашка твой целым да здоровым вышел отсюда? — прищурился Франц, нащупывая наконец в полной мере и ту нить беспокойства, что вилась незримой струной где-то в груди вспыхнувшего от стыда государя. — Ступай искать своего паршивца, Питер, а я с князем Ромодановским переговорю — надобно учинить повторные допросы.  Пётр стрельнул на наставника тёмным взором, дёрнул нервозно уголком рта.  — Уверен я в его невиновности, только вот тебе же доказательства тому нужны, — Романов коротко кивнул. — И чтоб сердце твоё успокоилось, займемся этим делом… Федор Юрьевич как раз без дела, кажись, сидит… — Ему подобного не ляпни, — хмуро бросил Пётр, негромко хмыкнув. Ответом мрачному, как тяжеленная грозовая туча, царю послужил медленный кивок. О крутом нраве князя-кесаря не знал разве что ленивый, потому и раскидываться опрометчивыми словами и впрямь в адрес его не стоило — подбирал порой слова и сам молодой государь, нашедший весьма надёжную опору в лице своенравного, но верного князя, шугавшего любого присутствующего как на царском дворе, так и за его пределами своим грозным видом. — А ты ступай, Питер, ступай. Не медли, пока не случилось чего. Сам себя же опосля не простишь. Заметно раскрасневшийся государь подскочил почуявшим дичь псом с места, словно только и ждал что позволения приступить, наконец, к поискам друга, рванул в сторону двери и уже вскоре загрохотал сапогами по лестнице. Франц проводил его внимательным взглядом, усмехнулся тонко, убедившись в наличии почти что животного страха юного царя за искалеченного Алексашку, и лишь после поднялся, накинув шубу на плечи, направился прочь из чужой опочивальни. 

***

Нашёлся пропавший Меншиков не сразу. Опрошенные о местонахождении опального денщика слуги путались и ничего дельного сказать не могли, сторожившие обитель царя, продрогшие преображенцы только указали направление, в котором поковылял избитый Сашка, ничуть не усладив слух государя какими-никакими подробностями. Пётр понятия не имел, куда друг его мог направиться, и это незнание обыденных, казалось бы, вещей лишь удручало. Вроде как и росли вместе, жили бок о бок, деля и горести, и радости, а столь простые мелочи остались в неведении… Бродя меж монастырских стен и тёмных изб, средь покосившихся сараев и лавок, Романов то и дело досадливо морщился, прекрасно осознавая, что времени с каждой остановкой становится всё меньше. Мороз крепчал, холод проникал всё глубже в тело, сковывая движения, ноги утопали в пышных сугробах, замедляя и лишая драгоценного времени. Откуда-то сбоку слышались оклики Зотова, денщиков и офицеров, имя Меншикова разносилось громогласно по округе, вселяя в душу Петра надежду, что гордый друг всё же отзовётся.  Но Алексашка не отзывался, расплёскивая невидимой рукой тревогу в сердце запыхавшегося государя всё больше с каждым мигом, душа в том последние крохи надежды отыскать поколоченного денщика, что лихо замёл за собой всяческие следы хитрым лисом. После полуночи принято было решение возвращаться — огонь разожженных факелов пусть и освещал ветвистые дорожки и тёмные закутки, но не грел совершенно, жар от разливавшейся по гортани настойки мгновенно выжигался лютым морозом, пробиравшим до самых костей, несмотря на громоздкие пушистые шубы и добротные кафтаны. — Не нашёлся нигде?  — Не нашёлся, государь. Как сквозь землю провалился, и следов не видать… Пётр покривил губы. — Идите, догоню, — махнул он небрежно рукой в сторону избытка покосившихся домов, переводя сбитое дыхание. Выдохся государь, пробираясь через припорошенные щедро снегом заборы да высоченные снежные валы, силясь успокоить бьющееся невольной птицей о прутья волнение за друга. Замер, наблюдая невидящим взглядом, как гаснут один за другим факелы, погружая округу в густую холодную мглу. Стоило поднабраться сил, отогреться как следует, привлечь поболе выносливых да упёртых людей, способных выследить того, кто, как видно, найден быть не желал. Мысль о том, что Алексашка мог и душу Богу отдать за эти долгие часы чужого промедления, Пётр отмёл сразу. Слишком изворотлив да живуч, как кошка, друг его, оттого и омрачать думы образами мертвецки бледного денщика с россыпью запёкшихся ссадин и синяков на лице не хотелось отродясь. Иную же, куда более правдоподобную догадку о том, что упрямый Алексашка взобрался на коня и ускакал восвояси, раскрошил своими заверениями на мелкие песчинки караул у ворот, убедивший весьма уверенно распалённого царя в том, что столичных стен Меншиков не покидал — такую-то особу солдаты из виду своего упустить бы не смогли, появись тот у них на глазах хоть тонкой тихой тенью, утопающей в сумраке. Оставалось лишь уповать на то, что Алексашка припрятался в каком-то укромном месте и их окликов, разносившихся по морозу, попросту не слыхал. Аль не хотел слыхать, затаив за пазухой жгучую обиду на своего господина, который, по правде, сам того не сразу осознав, будто бы желал второго куда сильнее, чем первого — то вполне бы могло значить, что поколотил царь своего любимца не столь сильно, как показаться, стоило багровой пелене спасть с глаз. Всё тело Петра меж телом ломило от холода, щёки и нос раскраснелись, обожжённую ледяным ветром кожу неимоверно жгло. Подумав мгновение-другое, государь, потирая друг о друга ладони, нырнул внутрь ближайшего знакомого строения, мгновенно отозвавшееся запахами сена, овса и фырканьем лошадей. В конюшне было довольно-таки тепло, по сравнению с тем, что разверзлось снаружи, в меру светло и знакомо.  Государь стряхнул с накинутой ему заботливо на плечи Никитой Моисеевичем шубы снег, запустил пальцы в растрепавшиеся упругие кудри и лишь опосля заметил бледное лицо застывшего в нескольких шагах конюха, который подался вдруг в сторону, едва не сметя прислонённые к стене вилы. — Чего шуганным зайцем скачешь? Гвардейцев испугался? Охрипший изрядно на морозе голос корябнул горло. Пётр принялся потирать друг о друга замёрзшие ладони, мгновенно ловя на себе оробелый взгляд мальчишки. — Аль меня? Так ищем тут одного… отбившегося. Мальчонка непонятно мотнул головой, потёр неловко худые предплечья. Лицо его так и не сменило испуганного выражения, что и без того взвинченного государя насторожило. Пётр шагнул к мальцу, свёл грозно брови на переносице, бегая взором по чужому лицу и ощущая зашевелившиеся в груди странное колючее волнение. — Случилось чего? — Н-нет, государь… — Мои люди заходили сюда, — короткий кивок послужил ответом. — Выходит, не нашли никого, так? — светлые глаза мальчугана забегали по стойлам и громоздким стогам сена.  Пётр подозрительно прищурился, проследил за чужим взглядом, почувствовал, как сжалось до острой боли сердце, и шагнул к вздрогнувшему конюху, цепко следя за переменами на чужом лице. Мальчишка невольно выдал произошедшее накануне — одним лишь быстрым взглядом в сторону одного из стогов в тени, одной лишь дрожью, что охватила юное тело.  — Простите, государь, — промолвил он тихо, опуская виновато голову. — Он… он пришёл вечером, я не рискнул…  — Кто пришёл вечером?  — Так Александр Данилыч… Рухнул в стог — и всё тут. Не смог его боле доб-будиться… а людям в-вашим пострашился доложить… да и не заметили они… А он… он поколочен, бледен да холоден, как мертвец, вот и побоялся я… Пётр, впрочем, на заикавшегося и трясущегося от страха мальчишку боле не смотрел. Нахмурившись, подобравшись и прочувствовав внезапно собственный ужас, разверзшийся бездонной пропастью в груди, несмело сделал шаг в сторону тонущего в полусумраке стога, а следом второй и третий, пока сам не погрузился в мягкую матовую тень. Не волновал его ныне ни конюх за спиной, ни начавшаяся, как и накануне, за деревянными стенами суровая метель — только очертания чужого тела в знакомом до боли изумрудном кафтане растревожили пуще прежнего раннее волнение, расплескавшееся необъятным ледяным морем в груди и животе.  Уже присев тихонько, неслышно, точно боясь спугнуть невиданного ранее, причудливого зверя, на колени подле денщика, смахнув сено с бока и бедра друга, Романов осторожно потянул Сашку за рукав, силясь растолкать того, привести в чувство, убедиться, что друг его жив. И стоило чужому лицу показаться из-под зелёной ткани, как Пётр замер. Руки его дрогнули, отпрянули, замерли в нерешительности. — Алексашка… — прошептал неверяще, надрывисто государь, оглядывая результат своих же недавних действий и яро хмурясь. Сердце свело от ужаса, липкий страх вперемешку с чем-то мерзким, склизким обвил тугими жгутами лёгкие, не позволяя вдохнуть полной грудью.  Иного ожидать и не следовало — лицо Меншикова опухло, веки налились холодной синевой, по щекам расползлись красно-сиреневые пятна, кривые ссадины и разбитые губы стянуло тёмными жёсткими корками. Пётр несмело тронул светлые кудри, мазнул подушечками ниже, убирая чужие волосы, оголяя покрытую безобразными синяками шею и ужасаясь тому холоду, что исходил от чужой кожи. В одно мгновение животный страх окончательно затопил государя, и тот принялся судорожно трясти друга за плечо в надежде вырвать денщика своего из небытия.  — Данилыч! Алексашка! А ну, просыпайся, чёрт! — Романов слегка повернул безвольного Меншикова к себе, похлопал по менее опухшей щеке, но, так и не добившись ничего, кроме повисшей безвольно с плеча головы, повернулся резко к бледному как смерть мальчишке за спиной.  — Ну?! Чего встал, остолбень?! Помощь зови! — прогрохотал Пётр, и юный конюх сорвался опрометью с места. — Что же это… неужто… — охваченный ужасом государь положил ладонь на грудь друга, к собственному облегчению ощущая негромкое, рваное биение чужого сердца. До пребывавшего в уютной тёмной мгле Алексашки меж тем доносился чей-то охрипший голос, щедро приправленный нотками непосильной паники, глухим рычанием и сиплым отчаянием. На короткий миг он подумал было, что то лишь морок, откровенный бред бессильного сознания, утягиваемого куда-то всё глубже, дальше от той реальности, из которой разрозненными отголосками тянулись чьи-то оклики. Впрочем, стоило чужой руке дёрнуть его с силой вновь за ворот кафтана, как Алексашка со свистом выдохнул, хрипло закашлялся, задыхаясь от обжегшей лёгкие, рёбра и гортань боли. Уже когда он поднял тяжёлые опухшие веки, то увидел не призрачное мягкое наваждение, а распахнутые широко чёрные глаза, больно походившие на глубокие тёмные омуты диких сибирских водоёмов. Пётр над ним дышал быстро, взгляд его суетливо бегал по отёкшему безобразно лицу, руки бездумно гуляли по шее, плечам и груди денщика, а голос, непривычно глухой, тихий, сорванный морозом, пытался дозваться до разума друга.  — Алексашка… Свет мой… Потерпи, родной, потерпи… То ли не веря толком в то, что Сашка его жив, то ли теряя вновь контроль на собой, Пётр принялся судорожно ощупывать затвердевшие плечи и грудь друга, сгребая подрагивающими пальцами измятый кафтан. Меншиков же не смел противиться чужим поползновениям, покорно терпел те, стиснув до скрипа зубы. Взор васильковых глаз с яркими алыми прожилками чуть прояснился, побледневшее отчего-то лицо государя с огромными потемневшими глазами обрело небывалую чёткость, реальность заиграла чуть более яркими красками, как и пронизывающая избитое тело боль, боле всего засевшая в вымороженных лёгких. — Ты только не засыпай, хорошо?  Заснуть, на деле, хотелось неимоверно. Видно, тело выжимало из себя все соки лишь бы удержать сознание денщика на тонкой грани яви, обретшей столь причудливые яркие формы и образы в виде напуганного до чёртиков государя, перебиравшего складки чужого испачканного одеяния. Всё происходящее точно чудилось Алексашке, виделось странным, несбыточным, абсурдным сном. — Потерпи, — в который раз повторил Пётр, наклоняясь вперёд и загораживая поток тёплого света плечами. Меншиков поморщился от этой возни, глянул пронзённым усталостью, болью и зыбкой прохладой взглядом на молодого царя из-под опухших век и мокрых ресниц, и ощутил вдруг странное ленивое воодушевление при виде растерянного взора совиных глаз. Пётр, очевидно, прочувствовал, наконец, чужую обиду, растворённую в глубине васильковых глаз и густой горячей крови, в рвавшей нутро и обжигавшей лицо боли, нерасторопно, поглядывая на лицо денщика, стянул с себя неловко шубу, накидывая ту на прикрывшего устало глаза Сашку. Столь простой жест заботы пустил новые ветвистые трещины по тонкому отражению той реальности, осознавать которую Меншикову с каждым мгновением становилось все сложнее. А потому последующую суматоху Санька осмыслял плохо, Романов же и вовсе помнил ту броскими изодранными кусками: вот перед взором отпечаталась болезненная гримаса на лице друга, с губ которого сорвался вскрик, стоило того поднять на мягкое полотнище, а вот уже взгляд цепляется за броскость стен царских палат. В ушах гудело от поднявшегося шума, чужого крика и грохота сапог, в нос ударили терпкие запахи настоек, лечебных скруток, истолчённых трав и спирта, залепетали на своём светском языке придворные медики. Замерший столбом на пороге Пётр растерянно глядел за метаниями слуг, лечебных дел мастеров, походя куда более на потерянного мальчишку, нежели на пылкого и острого на язык государя. — Идём, Петруш, — голос Никиты Моисеевича прокатился тихим мягким басом по помещению, чужая рука потянула навязчиво в сторонку. — Не надобно нам здесь быть. Пётр выцепил из разверзшегося хаоса лицо тяжело дышащего друга, пересёкся с неясным, практически нечитаемым взглядом синих глаз и лишь после, ощутив в который раз прильнувший к щекам стыд за содеянное, отступил, позволив наставнику утянуть себя прочь.