Забудь о грядущем дне

Над головой государя уже давно сгустились тучи, и небо едва не гремело подобно пушечным залпам под тяжестью низких свинцовых облаков. Плотный густой сумрак окутал округу, пустив в души неспокойных горожан тень тревоги, шевелившуюся холодной змеёй при одном лишь коротком взгляде на тёмное низкое небо. Холодный ветер неприятно щипал раскрасневшиеся щёки, забирался под одежду, пуская табуны мерзких мелких мурашек по тонкой коже. Зима пришла рано, невзирая на пребывавшую в своём законном праве позднюю осень. Петру, впрочем, впервые за долгое время не было дела до окружения и скверной погоды. Не обращал он внимания и на затихшую в тяготящем напряжении нелюбимую Москву, посеревшую своими белокаменными стенами и высокими монастырскими пиками, так и не оправившуюся от казней повинных в гнусном предательстве стрельцов, бледные тела которых по-прежнему возвышались в назидание и устрашение на пропитанных кровью эшафотах. Не взирал Романов и на редких блеклых прохожих, шарахавшихся от высоченной фигуры нахмурившегося грозно государя, сжимавшего помятый свиток подрагивающими пальцами и втягивающего шумно носом морозный воздух. Воспоминания о возобновлённом расследовании бунта, пытках, казнях и ссылках красным маревом стояли пред глазами, подгоняя и без того горячую кровь по жилам с новой силой. Пётр не мог позволить забыть этого гнусного злодеяния никому из ходивших по этой вымороженной, окроплённой кровью, первобытной земле, и уж себе самому — тем более. Привкус предательства горьким пойлом обжигал гортань и по сей день, принуждая глядеть на каждого соратника, приближённого, случайного прохожего рассвирепевшим и раздразнённым волком, шкуру которого нещадно подрали свои же сородичи. И теперь жгучая волна злости поднималась с новой силой, пряча глубоко в своих тёмных пучинах панический страх смут, потерь, смерти, пустивший свои ветвистые жёсткие корни глубоко в душу и память молодого государя. Порывисто выдохнув, шуганув ненароком лохматого пса, притаившегося под крыльцом, Пётр влетел по лестнице наскоками, сжимая бумагу в руках крепче, до сочного хруста и ломоты в пальцах, преодолел диким вихрем уйму цветастых коридоров и уже в следующий миг ввалился разъярённым зверем в отведённый сердечному другу рабочий уголок, громыхнув тяжеленной дверью и ничуть не силясь подавить в себе порыв распалившегося в груди горячим порохом гнева. Алексашка встретил своего государя растерянным взглядом, быстро меж тем сменившимся искрящимися весёлыми бликами в лучистых синих глазах. Он привык к крутому и необъятному нраву Петра, привык к громогласным заявлениям и тёмному взору из-под густых сведённых бровей, потому безбоязненно приблизился к тяжело дышащему другу, не выхватив взором сглупу нечто сжимаемое в трясущейся руке царя. — Мин херц, — губы Меншикова тронула привычная ласковая улыбка, тонкие морщинки пролегли в уголках глаз, являя весьма благодушный настрой молодого человека. — Не ждал тебя. Случилось чего? Губы Петра в одно мгновение некрасиво, нервозно изогнулись, голова дёрнулся мелко вбок, в глазах полыхнуло нечто по-настоящему тёмное, гнетущее, тяжёлое, злое. Уже в следующий миг на щёку сиявшего низким зимним солнцем Меншикова обрушилась тяжёлая крепкая пощёчина, от которой тот отшатнулся, едва удержавшись на запутавшихся ногах. — Ну ты и дрянь, Алексашка, — загрохотал голос Романова, проникая под самую кожу ошалело глядящего на государя денщика, что тронул боязливо пальцами губу, собирая с той солёные алые капли. — За что?.. — За что?! — одним прыжком Пётр оказался рядом, перехватывая Сашкины локоны, сжимая крепко пальцы и с необъятной злостью взирая на тронутое гримасой боли лицо. — Ты, тварь, ещё и спрашиваешь, за что?! Я жизнь тебе свою доверил, а ты вон как?! Не мог Романов припомнить, когда в последний раз клокочущий за рёбрами гнев одолевал его со столь мощной силой. Казалось, даже стрелецкие бунты да сестринские письма на разжигание этих самых кровавых смут не распалили в нём того яростного дикого пламени, что полыхал ныне в чёрных глазах, выжигая попутно и душу изнутри. И уже в следующее мгновение Алексашка вздрогнул, порывисто выдохнул, получив короткий, но болезненный тычок под рёбра. Едва хоть звук сорвался с его губ, как Пётр брезгливо оттолкнул Меншикова, бросая в сторону того скомканный лист бумаги. — На вот, читай. Сашка стёр тыльной стороной ладони кровь с нижней губы, несмело опустился на одно колено, подбирая смятое донесение и не рискуя боле подняться. Не в силах он оказался отвести от своего царя взгляда, не в силах оказался и приблизиться к тому — отшатнувшемуся, сложившему руки за спиной, раскрасневшемуся щеками подобно алому закату пред дождём и стиснувшему со злости челюсти. — Читай. И повторять более Пётр явно не намеревался. Шагнул к вздрогнувшему Алексашке вплотную, наклоняясь, сгребая сильными да мозолистыми пальцами ткань кафтана в складки, а следом и вздёргивая холопа своего на ноги. Меншиков опустил, наконец, взор на выведенные чужой рукой строчки, с трудом улавливая смысл слов, но уже вскоре всё же очумело распахивая глаза. Ненароком заметил разгневанный царь, как затрепетали густые, точно девичьи, ресницы, а щека, по которой прилетела крепкая оплеуха, налилась сочной припухлостью. — Пётр Алексеевич… — осевшим голос промолвил Меншиков, поднимая на друга посеревший взор, — сие ложь… клевета… я бы не посмел… Упругие порывы ледяного ветра ударили в задребезжавшие окна, на короткий миг отрезвляя рассвирепевшего государя, словившего чужой загнанный взгляд. — Я никогда не предал бы тебя, государь, — тихо, но твёрдо промолвил денщик и, невзирая на прежнюю хватку на собственном плече, опустился медленно, покорно на колени перед другом в надежде донести до того свою правду. — Не предавал? Я розыск учинил! Все, кого допросили, указали на тебя, паскуда! Ты замышлял против меня! Против государства! Против народа моего! Алексашка с усилием сглотнул, пропуская каждое слово разгневанного государя через себя, прямиком через сжимавшееся суетливо сердце, содрогаясь от острых игл, впивавшихся глубоко в тело с каждым выкриком царя. — Чьей рукой сие письмо писано, государь? — Ты смеешь ещё вопросы мне задавать? Имеет ли то дело, ежели все упомянутые в нём на тебя, Иуду, указали? — пальцы на плече Сашки дрогнули. — Ты одним из заговорщиков стался! Предал меня, сволочь! Меншиков порывисто выдохнул, теряясь в мыслях, ощущая буквально, как трескается под ним дубовый кирпич, как рушится последняя его опора, как тонет его же, Алексашкино, отражение в черноте чужих совиных глаз. Виноватым ведь пред государем он не был, стало быть, имел место наглый оговор, в истинность которого предстояло как-то рассвирепевшего царя убедить… — Да что ты в самом деле, государь?! Побойся Бога! Сие всё козни бояр этих окаянных… тебе неведомо неужто, как зовут они меня? И псом безродным и свинопасом грязным, так и недалече до мерзких оговоров, в правдивость одного из которых ты столь слепо… — Не болтай мне тут! Ведаю о краснобайстве твоём, — перебил негромкую речь поданного Пётр, рявкнув, потянув на себя и насилу вынудив того подняться на ноги. — Пёс безродный ты и есть и одному Богу известно, что с тобой сталось бы, оставь я тебя без милости своей. Только вон чем ты услужил мне — ножом кривым да в спину! От такой собаки, как ты, иного ждать и не следовало! Меншиков не издал и звука, несмотря на раздирающее незримыми когтями грудную клетку чувство несправедливости, обиды и негодования, попридержал язык за зубами, пока Романов, отвернувшись от него, утихал, переводя сбитое дыхание. Едва ли Пётр слышал, как заполошно, до боли в рёбрах бьётся чужое сердце, как рвётся что-то в чужом теле, голосе, как трескается и рассыпается что-то по-настоящему хрупкое в голубых глазах — казалось, государь ничего не замечал и замечать не хотел, обратив взор к чему-то лишь ему одному ведомому за покрытым морозными узорами оконным стеклом. — Уходи, Данилыч. Уходи, пока волю даю, и не попадайся мне боле на глаза, — голос Петра сделался тише, суше, мертвее. — Памятую о делах твоих, но видеть тебя не могу. Уходи же. Жгучий жар полоснул по щекам, Алексашка полыхнул взором в сторону притихшего, точно выдохшегося вспышкой гнева Романова, скрипнул зло зубами. — А ежели не уйду, мин херц? — осмелился выдать он чуть хрипловато от бушевавших в душе отравляющих чувств, но смело, почти дерзко. — Что делать станешь? Повесить прикажешь аль сам жизни лишишь? — синие глаза странно блеснули в полосе упавшей на лицо Саньки тени. — Так не медли, токмо пущай от твоей руки… Государь порывисто крутанулся к осмелевшему холопу лицом, приблизился, сверкнул прежним, пылающим алым огнём взором, столкнулся с чужим — смелым, прямым, нахальным. — Огрызаться вздумал? По-иному повторно розыск и допросы назначу, дабы узнать всё же, кто тот мил человека, что сие послание мне укрывом и подкинул, ты же следом подвержен допросу будешь, а опосля, как повинишься, казнён смертию. — И впрямь веришь в мою виновность? — А почему бы мне не верить? Лжёшь ты каждому встречному, отчего же и супротив меня не побоишься пойти? Алексашка сглотнул кислый плотный комок, поморщился, как если бы некто вонзил клинок аккурат промеж рёбер. — Ну зачем ты так, государь? Тебе ведь неведомо, чьей рукой донос этот писан, — попытался было вразумить дышащего шумно царя Меншиков, невзирая на дикий взгляд тёмных очей. — А ежели тем, кто зла тебе желает? Государева гнева стереглись все, только вот и нрав самого Алексашки славился горячностью, взбалмошностью и граничащей извечно на грани безрассудства фамильярностью. За это его не любили, презирали, плюясь ядом за спиной и перемывая кости, и к тому Меншиков привык, слушая колкие слова и напарываясь на обозлённые взгляды тех, кто бродил неупокоенными душами по палатам, пусть и обидно всё же где-то в глубине души было. Меж тем, казалось, Пётр находил сие черты своего соратника весьма забавными, подтрунивая порой над другом и поглядывая за реакцией того из-под бровей. Ныне же о шутках дело и не шло. Вздёрнув подбородок, Меншиков взирал на царя своего с едва ли скрытой въедливой обидой, наглостью, невиданной смелостью, явно бросая вызов — достучаться до государя оказалось непросто. — Говорю тебе, сие клевета всё изложенное в письме! Не смог бы я предать тебя ни по обиде, ни по корысти. Предложи мне кто золота полные сундуки — не предал бы. Сонька, сестрица твоя, видать, козни продолжает всё строить из-за стен монастыря своего, рассорить нас хочет, лишить меня любви и благосклонности твоей, а тебя — руки верной. — А с Васькой Голицыным кто переписку вёл? — прорычал раскатисто в лицо денщика царь, перехватывая больно того за плечо. — И об этом в письмеце сказывается. Ты давеча позабыл поведать мне об этом, а? До того бледный, как свежий декабрьский снег, Меншиков нахмурился, увёл затуманенный неведомо чем взор в сторону, волей-неволей подлив тем лишь больше масла в огонь чужой злости и обиды. В глазах напротив пожар вспыхнул с новой силой, выжигая сухую почву под ногами Алексашки, перепутавшегося в собственных мыслях подобно мошке в липкой жёсткой паутине. — Ну же! Чего умолк? Аль сказать нечего? Синие глаза Сашки заволокло негодованием. — Да ты что, государь? Я и пишу-то еле, какая переписка?.. — А та, что подписью твоею и одобрена. Да в каждом письмеце! Видал я каждое — без ведома твоего сундуки обшарили. Скажешь, что не бывало таких? — Петруша, так то и не бунта сего касалось… — Были, выходит, письма? — Мин херц, так то далече до Великого посольства было, с руки Борьки Голицына, чтоб Федьку Шакловитого нам выдали… не боле того… жаждал бы ведь смерти его… — Врёшь… Врёшь мне, сволочь… — Мин херц, не то вовсе… — Как же ты мне надоел, сучий потрох! — взревел разъярённым медведем государь, не сразу и заметив, как расплескалось перед взором густое багровое марево. А когда мутная алая пелена спала с глаз, Пётр в ужасе отшатнулся, разжимая с непосильным трудом одеревеневшие и гудящие от натуги пальцы. Бросил короткий, но пропитанный остатками вязкого безумия взгляд на стёртые до крови костяшки, измятые рукава собственного изумрудного кафтана да скинутую на пол неведомо когда громоздкую шубу. Сердце зашлось в судорожных спазмах, стоило разглядеть прыгающим взором державшегося за стену трясущейся рукой Меншикова, на лице которого не нашлось живого места. Сашка глухо хрипел, дышал загнанным, подбитым на охоте зверем, силясь сдержать рвущиеся наружу стоны, прикрывал дрожащими пальцами окровавленный рот, но поглядывал то и дело заплывшими и раскрасневшимися глазами на растерянно замершего неказистым серым монолитом царя. Холопская кровь лилась багровыми потоками сквозь пальцы, окрашивая ворот и рукава истерзанного изумрудного кафтана, разбиваясь на тысячи маленьких рубинов при ударе о холодный пол. Пётр рвано вздохнул, втягивая в лёгкие её тяжёлый приторный запах, в полной мере осознавая содеянное и едва не сгибаясь в хребте от тяжести понимания произошедшего. Не смел он ранее так друга своего колотить, хоть и выкидывал то всякое, не хотел и теперь… Не прошло и пары мгновений, как шаловливый обычно Меншиков вновь умудрился изумить своего сконфуженного и растерявшего прежний звериный пыл государя: с усилием выпрямившись, Алексашка схватился за грудь, сгрёб трясущимися пальцами испачканную кровью ткань, ударил кулаком в стену, рассыпав по помещению глухой, раскатистый рык, полный бессилия и досады. За расползшейся по телу калёной болью ошалелый взгляд тёмных очей нисколько не ощущался кожей. — Как прикажет… государь… — кровь на губах забурлила морской пеной, смешалась с пропитавшим нутро ядом. Пётр смерил денщика обалделым взглядом, шагнул было в сторону того, точно бы вознамерившись подхватить под локоть. Уже от последующего громкого оклика Меншиков крупно вздрогнул всем телом, словно приготовившись к новому граду слепых ударов и унизительных пощёчин. Усмехнулся криво, скрытно, заприметив невольно, что царь так и не рискнул к нему приблизиться. Побрезговал небось, пронеслось в голове Алексашки, руки свои марать боле не захотел. — Никита! Никита, чтоб тебя!.. Оглох, что ли?! Плывущим взглядом Сашка выцепил появившееся точно из неоткуда румяное лицо государева наставника. — Да, батюш… Господь всемилостивый! — пожилой мужчина схватился за кафтан в районе сердца, вытаращил глаза на упрямо ползущего вдоль стены денщика, уж больно походившего на одного из узников, что бились в муках под руками умелых мастеров пыточных дел в застенках в Преображенском. А ведь одним из таких мастеров бывал и сам юный государь, не щадящий ничуть смутьянов и предателей. Памятовал о том Зотов, таращась на искалеченного жестоко Саньку и с трудом собираясь с мыслями. — Помоги ему, уложить надобно… хлопнется без чувств ещё… — голос Петра гремел где-то на периферии, и Меншиков честно пытался уловить хоть какой-то смысл чужих оборванных слов. Но тот всё улетал восвояси, оседая неясными блёклыми обрывками в трещащей голове. Перед глазами отчего-то всплыло вдруг лицо тятьки: одутловатое, румяное, почти багровое, искажённое злостью и отвращением, с пьяно поблёскивающими глазами и раскрытым безобразно ртом, с плетью в одной руке да наполовину осушенной бутылкой в другой. От отца прилетало так же больно, так же обидно и унизительно, до едких слёз и тихих всхлипов, до безобразных рубцов на мягкой коже и долгих часов в пыльном углу в попытке сдержать слёзы, окроплявшие всё же драные грязные подстилки. Потому и, невольно сличив засевшие где-то глубоко в памяти болезненные воспоминания, пронзённые болью от тяжёлой отцовской рукой, да случившееся в этих пятнистых кремлёвских стенах, Сашка ненароком дёрнулся, зашипел от прошившей рёбра горячей волны. В одно мгновение он почувствовал несмелую хватку на своём плече, одначе то ли гордость взяла верх в тот миг, то ли праведная злость и обида на вспыльчивого государя собрали в избитом и измученном теле последние крохи сил, но Меншиков, отогнав от себя пугающие образы прошлого, борясь с тошнотой, выскользнул из-под чужой руки склизким ужом, приваливаясь грузно к стене и пачкая ту безобразными багровыми разводами. — Не трожь… — не без усилий Сашка обернулся к отчего-то так и не посмевшему сдвинуться с места Петру, что взирал потемневшим взором на покалеченного холопа, улыбнулся кроваво, безобразно, до ужаса вымученно и печально. — Не трожь, Никита Моисеевич… Безродному псу, видать… и впрямь не место подле помазанника Божьего… Собственный голос вырывался надорванными хрипами, однако, видно, смысл слов Романов понял весьма чётко. Оттого и, искривив губы, нахмурившись грозно, преградил дорогу дёрнувшемуся было навстречу Сашке Никите. — Ты чего это, Петруша? — оглянулся очумело Зотов, побледнев пухлыми щеками. Пётр дышал громко, тяжело, не сводя глаз с шмыгнувшего носом Алексашки и втягивая шумно в лёгкие пропитанный солью и металлом тяжёлый воздух, от которого нещадно кружило голову. — Пущай идёт. — Как это? Петруша, да он едва на ногах держится! — захлопотал Зотов, с ужасом наблюдая за тем, как ковыляет к двери Меншиков, путаясь в ногах и качаясь из стороны в сторону. — Помрёт же, упаси Господь! Нельзя так! Побил ж знатно ты его… Петь… — А ежели и так, мне-то что до него? — глухо пробурчал государь, отворачиваясь и не видя уже, как замер на короткий миг Алексашка, вцепившийся грязными, охваченными дрожью руками в дверной косяк. — Пущай возвращается в дыру, из которой вылез… Раскрасневшиеся глаза обожгло предательски солью, сердце за гудящими рёбрами сжалось до острой боли, сбив и без того сорванное дыхание, стоило словам государевым донестись до слуха Данилыча холодным и проникающим под кожу сквозняком. Алексашка только снова шмыгнул носом, отчётливо ощущая металлический запах, пропитавший в одно мгновение лёгкие, и уже через короткий миг толкнул приоткрытую дверь плечом, не удержавшись от болезненного мычания. За спиной шагов не слышалось, да и не тешил себя Меншиков мыслью, что хоть кто-то ослушается воли царя и рискнёт последовать за ним, потому и полз упёрто в сторону конюшен под перепуганные взгляды прохожих, спотыкаясь на каждом шагу, прикрывая побитое лицо да путаясь в ослабевших ногах. Уже оказавшись в знакомых деревянных стенах, вдохнув пробившийся сквозь запах крови ароматы свежей соломы, овса, лошадиного пота, Сашка доковылял до тёмного мягкого угла, заваливаясь грузным мешком с придушенным стоном на бок и прикрывая опухшие веки. — Александр Данилыч?.. — послышалось несмело сбоку, но Меншиков, признавший голос молодого конюха, только устало отмахнулся, не размыкая опухших век. Зашуршав хрустящей соломой под подошвами затасканных сапог и убедившись, что незванный гость буянить не планирует, парнишка от греха подальше ушмыгнул, оставив болезненно выдохнувшего денщика в стылом одиночестве. До слуха меж тем доносился чуть различимый треск горящего неподалёку факела, полоса тёплого света выхватывала из сумрака фигуры крепких царских жеребцов, державшихся под боком у маток жеребят, упитанных кобыл, одна из которых приглушённо фыркнула, завидев завалившегося неподалёку знакомого человека. У Меншикова не было сил, чтобы реагировать на недоумённо передёрнувшую ушами лошадь, потому Сашка только зарылся глубже в сено, силясь хоть чуточку согреться и избавиться от ощущения жалящего кожу мороза. Идти было ему некуда — до собственного дома ноги не донесли бы, а иных путей, куда податься опальному царскому любимцу, успевшему нажить себе немало врагов, Алексашка не ведал, оттого и мягкое сено казалось ныне куда милее самой жёсткой кошмы и драных подушек. Лёгкий кафтан тем временем не грел совершенно, холодный воздух точно играючи щипал за покрытые багровой коркой щёки, подрагивающие плечи и трясущиеся грязные ладони, потому Сашка, выждав миг-другой, забрался в стог ещё глубже, не пытаясь боле сдержать рвущихся с губ болезненных стонов. Рука у Петра Алексеевича была тяжёлой, а нрав слишком крут, чтобы каждый мог его обуздать. Алексашка не понаслышке знал о том, получая крепкие подзатыльники, удары тростью по хребту и отлавливая брошенные в него в гневе предметы, только вот совершенно не представляя, что в один из дней слепая ярость государя обернётся подобным. Тем, что Меншиков успел позабыть, тем, что нашло отражение на его теле в виде старых кривых рубцов да участков содранной жестоко кожи. Голова ныне нещадно раскалывалась от тяжёлых оплеух и ударов, кровяная корка стянула светлую кожу, синяки налились густой тёмной краской, обезобразив привлекательное лицо, рёбра и руки зверски гудели, боль никак не желала отпускать, расплёскиваясь жаркими душащими потоками по телу. Было тошно, больно и досадно. А ведь жизнь отдать Алексашка за государя всегда был готов — смел был, чтоб хлебнуть первым из царского кубка, рвануть вперёд, прикрывая друга от возможных стрел или клинка в спину. Смел и, быть может, излишне самонадеян в надежде отплатить как следует за место под солнцем собачьей преданностью тому, кто вырвал грязного мальчишку из чудовищного и жестокого бытия. Теперь же собственная жизнь чутка лишь теплилась где-то в замерзающем постепенно и избитом теле, за тонкими тканями нижней рубахи и кафтана, где-то в области сжимавшегося от обиды сердца. Теплилась незримым слабым огоньком, на который злорадно плюнул каждый, кто разглядел на улице и признал в лицо некогда царского любимца. Искренне надеясь, что ни одна живая душа не найдёт его в самом дальнем, затаённом уголке конюшни, Меншиков окончательно расслабился, отдаваясь целиком и полностью той клокочущей под кожей боли, что затопила жалкие отрывки мыслей своей неприглядной тьмой. С тем Алексашка и провалился в чёрное и грустное небытие, ничуть не рассчитывая на то, что завтра может для него наступить.