У двух рек: Днепр

Солнце пробивалось сквозь раскидистые, еще лысые кроны деревьев, одаривая редкие зеленые островки земли светом. Капли были похожи на острова в серо-зеленом океане, овеянные теплом приходящей весны. Почки на деревьях только набирали влаги, но уже томились от разбухающей зелени, а, значит, и листва зародиться на деревьях должна была рано. Уже чувствовался в воздухе запах весенней поры, тёплыми вздохами орошающий потрескавшуюся после долгой зимы землю. В эти шрамы уже стекала мутная вода от талого снега, унося с собой мелкие кусочки старой, уже ссохшейся листвы. Эти ручейки текли то тут, то там по всему лесу. Порою они разрастались в большие лужи, и пройти по старым тропам было практически невозможно. Грязевые кучи вздыбливались бурыми вершинами, в которых временами попадались еще свежие следы диких оленей иль лис. Видно было как трудно пройти им по тропам, ведь многие следы кривою бороздою чертили грязь в самые разные стороны, отчего иссохнув, походили на поля жарких сражений за территорию между разгоряченными зверями. Ветер поднял по воздуху свежий запах. Живительная влага объяла легкие, вымыла из них морозные пылинки зимы. Весенние воды пахли сочной травою, прелыми ветками, звериным пухом и талым снегом. Казалось, что все живое пробуждалось, стоило почуять эти приятные ароматы. Птицы то и дело порхали между ветвей, и каждый новый шорох дополнял звенящую повсюду весеннюю мелодию. Радуясь началу весны, ватаги людей пели усталыми голосами протяжные песни, насвистывали незамысловатые мелодии, придуманные им пару мгновений назад, попутно неся на плечах тяжелые ноши. Множество тюков и мешковин были нагружены вдоволь. Неровные тела этих мешков похожи были на огромные миазмы, рвущиеся от обилия внутренностей. Из одного мешка торчали палки разобранной телеги, медные пики граблей иль лопат; из прорезей тоненькой ниткою сыпалось зерно; большие плоды репы вздыбливались под плотной тканью. Длинная процессия шла по высокой траве и мху. Каждый короткий шажок их добавлял звука в песнь леса. Чудились они средь дикого покоя природы не внезапными гостями, а неотрывной частью этого места. Усталые вздохи мужчин, что несли на спинах мешки, женщины, чьи тихие разговоры едва были слышны и похожи скорее на шелест призраков, и дети самых разных возрастов казались мистическими жителями этого края. Дети так и вовсе подобны были на лесных зверят: то отбегали от главного ряда, то прятались за деревьями и передразнивали друг друга, заливисто смеясь, пока не получали нагоняя от усталых родителей. Самые маленькие из них покоились на руках матерей и, посвистывая от удовольствия, сосали грудь. Вот кого действительно можно было считать первородным воплощением лесной стихии—этих непоседливых, всегда открытых миру детей. Люди шли очень долго. Дабы не стать жертвами внезапного нападения разбойничьего люда, женщины и дети встали в середину ряда, в то время как вооруженные кто чем мужчины охраняли их спереди и сзади. Еще пару людей иногда выходили в гущу и высматривали окрестности, не крадется ли кто. Кий, широкоплечий мужчина с длинною бородою и грудью, облаченную кольчугой будто тончайшей серебряной тканью, шел впереди братьев и сестры, иногда разбивая клинком густые ветви. Рука его уже разила небрежно; клинок трясся, как тугая тетива лука. Двое его братьев, Щек и Хоринф, шли в некотором отдалении. Еще дальше шла Лыбедь, чья белая рубаха и плащ из козьей шкуры закрывал девушку почти с ног до головы. На последней лежала обязанность помогать матерям и уставшим путникам, братья же зорким взором осматривали все, а также во время больших привалов искали пищу. —Долго ли путь держать, братец?—переступая особо длинный корень, сказал Хоринф. Белая рубаха его не была ничем прикрыта, а пот бежал по лбу ручьем. —Видано, что долго. Вон какой лес густой, края тут дремучие,—хрипло сказал Кий и вновь замахнулся клинком. —Люди уж устали, Кий. Еды в мешках мало становится, мяса мало, репы - пара мешков, а дичи на всех не отловить. Придется вставать на поселение здесь, —Щек говорил отстранено, оглядывая внимательными глазами лес. Темные скулы яснее слов показывали, как дорога его измотала. Хоринф удивленно уставился на брата, словно Щек сказал невиданную глупость. —Балишь, что ли?—на выдохе улыбнулся Хоринф,—где здесь жить. Видал какой лес густой? Поляну бы найти, и там строить местечко свое, а не в лесах дремучих, как звери дикие жить. —Эй, брат,—махнул на него рукой Кий.—Щек дело говорит. Видал как люди устали, а леса здесь много. Людям ночь отоспаться, да и валить его на избы. А поляна-то что—места много, да толку мало. Лыбедь приподняла длинную юбку и поравнялась с братьями. —Коли воды не будет—не будет жизни. Страшнее нет места, куда вода не течет и где не питает земли. Щек согласно кивнул. Мужчина позади надрывно застонал. Мешки на плечах его были набиты разобранною телегою; ее сбруя да колесо вбивались ему в спину не хуже кузнечного молота. Другая баба, уж старая, едва могла идти, и прислонилась вплотную к впереди идущим, дабы не пасть совсем оземь. Щек лишь молча кивнул Кию. Идти дальше было чревато дурному исходу. Тогда Кий вдруг остановился, развел руки в разные стороны, чтоб все прекратили ход и громогласно сказал: —Стойте! Дальше идти не будем. Останемся здесь. Толпа удивленно зашепталась. Хоть усталые были, да в глуши мало кто хотел оставаться. Помнили они сказания дедов и прадедов, как в густых лесах злые духи жили. —Как же, Кий, зачем нам в лесах дремучих, среди слуг Чернобоговых жить? Устали мы, да и во тьме жить не желаем. Мы за тобой и братьями твоими пойдем, только скажи, куда угодно тебе, даже если с ног валится станем. Кий внимательно осмотрелся. Взгляд коснулся света солнца в глубине лесной чащи. Небо, до этого подтянутое пленкою серых облаков, теперь сияло чистою синевою. Даже взглянуть на все стало привольней. —Ладно, будь по-вашему. Отроков ко мне! Двое юношей предстали пред ним. —Слушайте меня. Не хотят люди наши жить на проходном пути леса глухого. Ступайте в лес и найдите место почище от сухостоя и лесопади. Коль найдете: свистите во все горло, и мы к вам придем. Отроки, повинуясь приказу Кия, двинулись чрез взлохмаченные перья травы. Их светлые силуэты еще мелькали между деревьев, скакали, словно дикие олени, грацией измеряли пространство леса. Вскоре и звук острожных ног пропал, остались лишь ритмичные напевы соловья, треск клюва дятла и всполохи влажной грязи под ногами. Многие уставшие с дороги не побрезговали сесть на привал; дети непоседливо смотрели вдаль, готовые ринуться вперед по малейшему зову, а старики скорбно причитали, что сняла их с родных земель неволя да злые люди. Наконец темнеющий пред наступающим вечером лес озарили тонкие звуки. Свист подобен был воплям молодой косули, настолько роднился он с дикой средою, что многие в тот миг дёрнулись от неожиданности. Кий же, поднял к воздуху острие меча и уверенный крикнув:"Вперед!" внушил всем уверенность следовать за звуками без страха. Они вышли на просторную опушку. Восточная сторона ее богато разрослась дубами, соснами, лиственницами и тополями. Эти еще спящие великаны, словно бурое море качались на ветру, переливаясь всеми оттенками желтого и красного на уходящем солнце. Сумерки же темнили их у корней; пустота меж кронами этого леса казалась потусторонней, словно таинственное существо обваляло каждый ствол дерева в угле. Бардовые всполохи лишь иногда касались крапинкой густоты лесного моря и, как искры от сухого полена, меркли мгновенно. Покоилась эта таинственная красота на трех холмах. Самым высоким был тот, на который люди вышли. Холм уходил горбатым великаном ввысь, свободный от леса. Второй, более покатый и не отличающийся высотой, стоял к северо-востоку от поселенцев, почти сливаясь коротким перешейком с великим лесом, что стоял на третьем холме, начала и конца которому не найти было людям. Навстречу им вышел гонец, весь красный после бега, но довольный находкой. —Хороши места здесь,—воскликнул он хриплым голосом,—леса на избы хватит с лихвой - вон он, простирается, что и не видно конца, попади он пропадом. А промеж нас—полянка пустая, хочешь—вали лес и живи на здоровье. —Ты бы лес не проклинал,—сказал ему Щек,—не любят этого лесные духи. Потом это дерево тебе жизнь устроит, все равно что гной есть. —Нравится мне здесь,—добродушно сказал Хоринф.—Воздух, чуете какой? —Воздух свеж, да воды совсем не видно... —подала голос Лыбедь. Хоринф отмахнулся от слов сестры. —Что нам вода. Ты погляди, раздолье какое! Кий же осадил младшего брата долгим взглядом. Не любо ему было слышать речи такие. —Как отрок ведешь себя, а Лыбедь дело говорит. Место хорошее, да без воды помрем мы. Думать надо что-то дальше, хотя я и остался бы здесь: с холмов отлично видно весь окрестный лес и поля. Ветер еще сильнее задул сумеречной стужей. Многие набросили на плечи меховые плащи, стоило только леденящим порывам бросится на их усталые лица. Где-то высоко запел сыч. —Как же быть нам, братец?—вопрошал Щек. Кий задумчиво нахмурил брови. —Спать сляжем здесь, а по утру пойдем... Щек задал Хоринфу легкий подзатыльник. Последний весь напыжился, ведь ясное дело, что гордость уязвлена. —Да помолчи ты, дай слово старшему молвить! —Не осаждай его так—прав он. Люд наш устал с дороги, скоро с ног валится станут, да и мы, чего таить, не из железа сделаны. Кий повернулся к уставшему сборищу и зычно прокричал: —Эй, люди добрые! Любо ли место вам это? Все, наглядевшись живописным краем этим, кричали в полную глотку, что любо и жизнь здесь была бы мила. Только старики вопрошали: да где же жить здесь, коль холодно, как в болоте? —Тогда внимайте мне. Останемся здесь на ночь лишь, ибо слышу я возгласы от вас умные, по воде взывающие. Тоже мне о том сказывала сестрица моя, а потому приму решение: останемся ночью здесь, на трех холмах, каждый со своим вождем встанет: мои люди, по старшинству моему, займут сей холм высокий, Щек же пускай изберет себе срединный холм, как средний из братьев, а Хоринф и люди его—пускай встанут на третьем холме, у подножья леса огромного. Люди стали разбиваться на кучки. Усталые дети то вяло шли у ног родителей, то спали в плетенных из шкур поясах и колыбельках. Хотелось уж путникам опустить головы на спальное ложе да сил набраться за скромным ужином. Не были довольны только Хоринф с Лыбедью. Помятуя о женской осторожности, девушка лишь нахмурила брови, но не сказала ничего старшему брату, ибо что могла сказать она супротив воли покровителя и над нею, и над двумя её братьями... Лишь умный взор ее глядел на тихое движение ветвей, как гуляет среди них прохлада, принесённая явно не ветром сумеречным. Спустя время и след ее простыл. Хоринф же, в отличии от Лыбеди, молчать не желал. Он быстрой поступью взобрался до кострища Кия, где уж слуги помогали снять кольчугу да вареную кожу с плащем. —Не возьму я в толк, дорогой брат,—нетерпеливо говорил юноша, и ноздри его вздувались от гнева, а серые глаза подобны стали грозовому небу,—почему же обделил ты меня местом хорошим и поставил у леса густого, где водятся всякие злые духи да разбойники. Неужто любишь ты меня меньше? Кий лишь протяжно вздохнул, присел на подушку, набитую соломой, и вкрадчиво сказал: —Разделил я земли не из приязни к вам, Хоринф, но по уму и природе вашей. Уж не будешь ты говорить, что не по старшинству мне досталась самая высокая гора? Не будешь же ты говорить, что неверно рассудил я, давая в место Щеку холм средний, по месту его и способностям его, ибо всегда умел он из двух слов выбрать общее. —Не посмел бы сомневаться в этом, Кий, но тогда почему не избрал мне равнину под холмами, где тёмный лес не стает смущать взоры людей моих. Кий вдруг улыбнулся, пытаясь сдержать добрый смех. Это еще сильнее задело порывистого Хоринфа. Он хватился было рукою на кинжал, но припомнил, что сбросил его на месте своем. Кий же согласно кивнул себе. —Показал ты сущность свою: отрок ты сердцем ещё, но силу большую имеешь. Что тебе потемки лесные, когда сердце у тебя полно более честью и славой, чем у меня с Щеком? Чье сердце в сечу летит без упрека в осторожности? Заставой людям ты будешь, а сомневаться в твоей храбрости я никогда не смел. И разошлись братья на мирном слове. Так и поделили они между собою три холма, пока первые лучи утра не разобьют их лагеря и не поставят снова в путь за новым пристанищем.