У двух рек: Днепр

Утро пришло в эти края холодом. Туман молочной дымкой опустился у крон огромного леса, серебря остатки ночи. Большие капли влаги осели на коре деревьев и травы, что сверкала под восходящим солнцем. Эти жемчужные осколки сияли в зеленом мареве, отчего некогда невзрачная трава превратилась в один большой океан, чьи волны блестели на радость случайным наблюдателям стальной чешуей. Свежий воздух ударил в нос братьям. Это была не обычная предрассветная прохлада, что сгинет с первыми лучами солнца; она обвивала своими невидимыми руками каждый миг кожи, покрывая ее сотней мурашек. В груди эта прохлада поселялась морозным инеем и вытягивала духоту ночных покрывал и костров, обвивала нутро человеческое свежестью, которая порывала идти вперед, давала сил совершать как мелкие домашние дела, так и большие ратные подвиги. Кий вздохнул полной грудью. Душа его благоухала в раздолье лесов и лугов, покатых холмов, у подножия которых скапливался утренний туман, в самих звуках этого места: шелест травы под ногами, завывания ветра далеко в ветвях, рокот птиц, развевающийся на расстояния, которые человек не смог бы преодолеть, не имей он крыльев. К его пробудившемуся кострищу подошел Щек. Вид его был собран, словно он не ложился спать. Волосы его, кудрявые, темно-коричневые, были еще слегка растрепаны, хотя по ним уже прошлась кроткая рука служки. Ровные брови лежали на лбу расслаблено, отчего глубокая впадинка между ними была практически незаметна, а рот был изогнут в легкой улыбке. —Здрав будь, братец,—Щек поравнялся с братом. Слуга, что шел за ним все время, расположился чуть ниже.—Хорошо спать здесь было. Свежесть, да и только, будто река где плещется. Смотрю вокруг, да только темнота утренняя и ничего. Да чую свежесть от воды! Вот ведь загадка. Кий лишь выдохнул. —Да, брат, остался бы я здесь, коль чаяния твои в самом деле правда. Правильно говорила Лыбедь—не быть тут селению, коли воды рядом не будет. Он вновь оглядел печальным взглядом линию горизонта, где вставало солнце. Лишь небольшая часть его диска выглянула из-за огненной черты. Далекие земли на стыке земли и неба молниеносно образились желтым цветом. Широкими ручьями, как только заря разгорелась сильнее, окрашивались утренними оттенками леса и луга, а росинки этого моря приобрели медовый свет. Щек засуетился. Губа его нервно задергалась, а пальцы стали накручивать ус. —И правда, братец, а Лыбедь куда девалась? Недобро мы поступили с ней. Кий вмиг отвлёкся от наблюдения. —Может, с Хоринфом пошла?—голос его неуверенно дрогнул. —Да куда же с ним? Никак пропала из виду еще до того, как разошлись. Тут братья напряглись. Думы их тут же откликнулись на новую беду. Сестра им была дороже всех златых иль серебряных сокровищ иль богатых земель. Совесть заела думы их. Как могло так быть, что сестру они променяли на земли плодородные? "На кой нам все это, коль семью готовы забросить, словно звери дикие"—пристыдил себя в мыслях Кий. Тут на холм Кия поднялся и Хоринф. Выглядел он хмуро, словно ночь для него была наполнена бесконечными тревогами. Братья заметили его только когда лохматая рыжая голова оказалась совсем близко к ним. Оба вздрогнули, увидев перед собою молодого мужчину, чей взгляд был полон затаенной злобы. Щек нахмурился. Складка меж бровей выступила на красивом лице. —Чего это ты смотришь волком? Уж не злословить ли пришёл к нам? Хоринф дышал сквозь зубы, но взгляд его смягчался с каждой секундой. Бывало так лишь когда он был зол на силы, не зависящие от ни от людских желаний, ни от самого Хоринфа. Иль когда настроение его резво менялось по мановению внутренних переживаний. —Не держу зла ни на тебя, братец, ни на тебя,—он поочерёдно кивнул в сторону каждого.—Лес, будь он проклят всеми богами, изводил меня. Нет места более дрянного—как только сомкну глаза, так оттуда утробный голос угукает и шепчет: "Иди за мной. Иди, иди..." Ужель хотел я выйти в равном бою с духом тем, да люди как хватили меня за плечи: "Подумай хорошенько, Хоринфушка, коли духи чернобоговы шутки над тобою шутят, то и не посмотрят, что муж ты знатный—задавят". Щек улыбнулся. Ему всегда было забавно видеть эту еще детскую браваду от брата. Но Хоринф улыбку заметил. Брови рыжие его поднялись вверх от изумления, а глаза загорелись огнём. —Насмехаться смеешь надо мною! Коли были мы люди чужие, ох и задал бы я тебе трепку! —Не могу сомневаться в том, братец. Ты велик боец: в руки меч вложишь, пойдешь к пределам моим, только люди тебя за ноги хватят, так и вспомнишь, как пред лесом держался особняком, так и предо мной не пойдешь дальше. Хоть Щек и смеялся по-доброму, как бывает это средь братьев, Хоринф взбесился еще больше и хотел было с кулаками на него броситься, как Кий, словно скала могучая, встал между ними, и раздался голос его раскатом грома: —Довольно! Кто вы друг другу—братья иль враги? Опомнитесь, покуда крови не пролили друг друга! Ты Щек, раз умом наделен, то и умным всегда будь, а ты,—он повернулся к Хоринфу,— меру силе и чести знай. Братья притихли. Щек виновато потрепал рукой затылок, стыд вспыхнул на его лице алыми пятнами. Хоринф же, хоть и продолжал недовольно фырчать, все же притих. —Дожили,—причитал Кий,—братья друг другу рожи бить хотят да силой мерятся. Земли мы делим ранее семейных забот. Хоринф непонимающие взглянул на Кия. Последний, ощущая стыд и гнев, резко ответил: —И ты-то не знаешь! Холмы заняли, а сестру бросили! Пропала она со вчера. Об этом мы думать должны, а не о раздорах наших. Тут холодный ветер вновь обдал их лица. Солнце совсем поднялось из-за горизонта. Небо с одного края еще золотилось уходящим рассветом, а с другого было окрашено приятной лазурью. Влажный запах, словно где-то рядом протекала река, отвлек братьев от новых ссор. Они не пожелали долго стоять у холма. Каждый снарядил на поиски отряды, где каждый из них был воеводою. Обошли они окрестности по одиночке, но отыскать Лыбедь так и не сумели. Будто след ее простыл, никак сухие листья, раскидистые заросли сосны, тополя и бескрайние поля захоронили ее в глубине, не давая отыскать. Сели они вновь у подножия трех холмов опечаленные. Каждый свои думы другому излагал, пока наконец не предложил вдруг Кий братьям: —Коль вместе потеряли ее, вместе нам ее и искать. И снова поднялись с мест. Теперь их путь лежал по великому лесу, куда забредать вдаль они не решались. Вернее, не решался Хоринф. Чем дальше они уходили, тем меньше лучи солнца долетали до земли. Темнее были тропы, сама трава и кора казались черными, словно бы не видели солнечного света с самого зарождения мира. Сети паутины тонкими узорами навешаны были то тут, то там. Стаи мошкары все чаще налетали на братьев. Земля под ногами склонялась вниз. Никак удалось найти им сход с холма Хоринфа, да только как поднимались, так и вновь резво спускались. Лес редел: все чаще попадались большие кучи сухостоя и обломки ссохшихся стволов. Шум, до этого раздававшийся в лесу лишь далекими всполохами, теперь звенел во всю. Трава увлажнилась, а под ногами скрипел песок. Вскоре сосенки и вовсе поредели, а вид впереди не был ничем закрыт. Они шли на тоненькую песенку, словно русалка пела на радость путникам. Голос ее был подобен трепетанию крыльев бабочки, нежно касающихся собою цветов, или течению прозрачного ручья в расщелинах скал, чьи трели приятной дымкой окутывают взор и насылают сон. Братья не смели сворачивать с тропы, настолько пение это опутало их души и несло вперед к разгадке личины загадочной певицы. И опасности они не чувствовали, ибо как может зверь дикий иль злой дух петь так прекрасно, не дар ли это богов для поистине чистых созданий? Они вышли к берегу реки. Широкие каймы неспешно идущих волн преградили им путь. Из высокой травы и камыша в воду запрыгали лягушки. Земля под ногами стала совсем мокрая. Пропитанная водой, она втягивала каждый шаг братьев все глубже, пока стопы их не ушли в нее по щиколотки. Берега совершенно не было видно: лишь тоненькие вершины сосен далеко за горизонтом давали понять братьям, что не у моря стоят они, и конечна серая, прозрачная гладь пред ними. На камне, утопающем во влаге, сидела Лыбедь. Она смотрела далеко в реку, в точеные вершины деревьев, в светлое, уже лишившееся утренней желтизны, небо и напевала песенку. В сложенных ладонях ее было набрано немного воды; она стекала прозрачными линиями к локтям, окропляя рукава просторной белой рубахи. Братья, удивленные появлением сестры здесь, кротко позвали ее по имени. Завороженные серые глаза девушки прошлись быстрым взглядом по фигурам братьев. —Сестрица,—начал Кий. Стыд еще читался на лице по его кротко опущенному взору,—не знали мы, что тебя здесь отыщем. Только пение твое привело нас. Лыбедь вздохнула. Руки ее покрылись мурашками. —Многое вы не знали, братцы. А может, и не хотели знать, коли сестру бросили, а сами пошли землю делить. Братья еще сильнее устыдились. Большие уши Хоринфа и вовсе покрылись румянцем, а Щек хмурился с каждой минутой сильнее, хотя и метания в глазах его, и короткие вздохи говорили о том, как он сожалеет. —Прости нас, сестрица!—крикнул Хоринф,—прости нас, ради милости перуновой! Себе места ни Кий, ни Щек, ни я не находили. Оставь обиду свою; проси у Кия всего, что тебе хочется, коли в земле обида твоя кроется... Но Лыбедь только улыбнулась. Она встала со своего места и коснулась голов братьев влажными руками. Капли потекли по их головам, осели в волосах и пропитали собою одежды. Девушка же совсем заулыбалась. Обиде теперь не осталось места в ее сердце. —Глупые вы, от жажды глупые. Жаждали землю, получили, а не насытились. Звала ведь я тебя, Хоринф, иль ты не слышал голоса в ночи?—Хоринф слабо дернулся..—А я вам воды принесла, чтоб жажду вашу исцелить. Говорила я вам—нет жизни без воды, и вот я вам ее даю. Живите теперь там, где встали роды ваши и не ведайте обид. —Но как?—вопрошал Щек,—а как же ты, сестра? Неужели бросим мы тебя одну без надела. Не бывать этому! Проси у нас все, что пожелаешь. —Верно говорит Щек,—согласился Кий. Вид его стал довольным и вместе с тем по-отечески добрым.—Отдам все, что пожелаешь, сестра. И Щек столько же отмерит, и Хоринф не убудет в щедрости. Хоринф вновь загорелся чувствами. Ударяя себя могучим кулаком в грудь он крикнул: —Да хоть весь холм отдам свой, с людьми и лесом! Ничего для тебя не жаль! Они засмеялись. Вдруг Лыбедь пространно выдохнула, лицо ее стало серьезным, словно излишне стало показывать родственникам любовь семейную. Она простерла руки в сторону реки. Воды ее текли размеренно, шебуршали о берег сиплым шелестом. —Ничего не надо мне, братья. Возьмите земли свои. Мне оставьте берег Днепра.