У двух рек: Днепр

И поставили братья селения свои на высоких холмах, что стали домом им и родам их. Росли эти селения быстро; люди, чьи чресла окрепли после долгого скитания, принялись за работу с большим рвением и уже через два года процветали в местах этих селения с деревянными домами, обнесенные высоким частоколом, вспаханные поля, где росли ячмень да рожь, а в глубоких водах Днепра ловилась рыба. Росли эти селения так быстро, что вскоре межа брата зашла на межу другого, и стали распри между родами их. Никак не могли позволить себе подобного братья, а потому на вече общем решили они объединить земли в один большой город, который по имени старшего прозвали Киевом. Не было просто людям в самом начале. Не могли старики, чьи пашни да дома у самой границы стояли, успокоиться за поругания межи их. Вспоминали, как пришли они с братьями вместе и строили руками своими первые избы, выкапывали земли для вала деревянного, как вспахивали во поту борозды для семени ржи, и как первые колосья ее вырастали на земле. Часто бывало, что люди собирались кто с кулаками, а кто с плугами да ножами короткими на сечи, дабы решить этот нескладный вопрос, но суд братьев был суров по отношению к таким балагурам—многие отделались разорением, штрафами и поруганием, но вернулся каждый на межу свою. Особенно выросло селение Хоринфово. Говаривали о нем, будто юн еще молодец, огонь струится в нем нескончаемо, а значит и беды накликает скорее, чем толку. Но взялся Хоринф крепко за управление: сперва повелел валить лес огромный на своей земле, чтобы быстрее установить укрепления деревянные, палаты отстроить себе и людям установить избы. Велел ров копать восточнее земли своей, ибо верил, что злые духи так не смогут проникнуть на земли его. Изобилие древесное и прыть позволили ему в краткие сроки сделать то, чего многим не удавалось и за долгие десятилетия. Щек же земли свои облагородил дивно: велел поля пахать, сеять их скорее, избы колотить людям своим. Последним из братьев поставил палаты, но люди его не знали ни голода, ни нужды. Он и рыбакам своим велел ходить к Днепру и у Лыбеди просил на то разрешения, а часть улова велел отдавать сестрице. Братья почитали Щека за ум великий, и, когда соединили они селения свои, сделался Щек самым главным советником средь братьев. Кий же взял на себя отеческую заботу не только за людьми своими, но и за братьями. Знал он, что по долгу старшинства довлеет над ними, не смеет притеснять их, но и пускать одних в делах тяжких не должен. Учредил он между братьями суд негласный, что коли нужда возникнет у кого—немедля помочь и облегчить нужду. Коли люди их ссорятся—вместе споры эти решать и огнем богов скреплять договор между ними. Братья обращались к Кию за советами, а он им помогал по широте души и долгу братскому. А Лыбедь жила у берега Днепра. Вся жизнь ее слилась с течением реки. Люди Щековы, приходя на реку ловить рыбу, говаривали, что чувства ее зависят от течения воды: коли Днепр изволит теч быстро—девушка весела, откровенна, красива, словно солнышко красное, а если течет Днепр медленно, едва переваливая волну на волну—грустит она сильно, в унынии склоняется головка ее лебединая, и мало она говаривает с рыбаками брата, а коли река изволит разлиться из берегов—не стоит попадаться ей на глаза человеку, ибо в гневе Лыбедь страшна, несмотря на кроткий нрав. Ее селение было небольшим. Славили там духа реки. Сама девушка жила в избе на возвышенности, с которой Днепр проглядывался лучше прочих мест. Видеть она могла движение листвы и травы далеко на противоположном берегу, как движутся облака низко-низко над берегом, как дышит ветер полной грудью и несет на них добрые иль худые вести, как облака, вдруг посеревшие от воды, напускают на землю проливные дожди. Все ведомо было девушке, знали ее в родах братьев как знахарку большую. И в третий год их властвования на землях этих сожгли жертву обильную во славу богов, каких славили братья и сестра. Кий высек из дерева огромный идол Перуна, не было и во всей округе идола прекраснее этого: усы его были вырезаны с узором великолепным, что всякий мог сказать, что видел не древесину обработанную, а мельчайший влас на лице бога. Щек вырезал идол Велеса—великого властителя плодородия и мудрости. По его талантам был этот бог и покровительствовал он Щеку сильно. Хоть и не был идол так прекрасен, как Перун, но в каждом разрезе видели люди его величие и значимость: стоял этот идол на тонком основании, но голова его была большая, овальная, с глазами, глубоко врезанными в дерево. Глядели на него люди и дивились, что не дерево смотрит на них, а сам бог, и отдавали почести ему большие. Хоринф же вырезал идол Даждьбога. Постарался храбрец изобразить в дереве всю красоту бога света и отваги, ведь по наитию его выбивал форму идола из дерева. Был это самый необычный идол из всех: большой неровный круг, в котором было глубоко всажено множество деревянных клиньев, облитых скотьей кровью. Люди видели его и страх на них нападал лютый, ведь не идол виделся им, а сам Даждьбог, который в красных потоках крови купается. Глаза его, длинные, узкие и грозные, всякого проходящего мимо разили суровым взглядом. Лыбедь же изваяла из глины, дерева и осоки идол Мокоши. Подобна она была морской деве: тонкий стан ее, вырезанный из мягкой осины, был обмазан и обожжен глиной и обвешан васильками, словно причудливым ожерельем. Руки ее тоже были вымазаны глиной и были такими нежными и прохладными, словно несла она еще в них влагу реки и желала охладить ею всех нуждающихся. Голову ее венчали травы водные: осока, камыш, тина и кувшинки. Маленькие, но внимательные глазки с заботой смотрели на людей, как любящая безвозмездно матерь. И совершили они сожжение большое. Горело на кострах мясо волов, трещали звонко их перебитые кости. В жаре огня кровь шипела так, что многие люди падали в страхе, ведь такими звуками венчают боги появление свое. Копоть черной тучей оседала на основании идолов, а лица их стали живее в мерцании пламени. Братья выпивали сладкий мед и закусывали яствами из редьки, ячменя и солода, ели вареные грибы и пили ягодные взвары. Сочное мясо поросенка наполнило нутро не только их, но и прочего народа, что, позабыв старые обиды, веселился и радовался. Но заметил тут Кий, что было среди них место пустое. Уложена была на столе шкура и свободны были тарелки, хотя никто не занял места. И нахмурился было он, ведь большой бедой облачалось пустое место на праздничном столе. Но Лыбедь коснулась его руки и мягко отвела ее в сторону. —Не гневайся, брат мой. Не пустое оно. —Как же, а где же гость?—нетерпеливо проронил Кий. —Будет наш гость. Главное дождаться. Оставь место ему. И продолжили праздновать до самой поздней ночи, провожая дым от жертв в темное, звездное небо.