У двух рек: Днепр

И стали замечать в окрестностях человека дивного: юноша, в одеждах легких и грязных. Боялся он приблизиться к пределам Киева, но очень уж нравились ему красоты вотчины братьев. Слышалось юноше, как на сочных полях, где пасся скот, пастухи увлеченно разговаривали между собою и хотел приблизиться к ним и заговорить о дивном крае этом, но в страхе убегал, стоило ему только появиться пред ними иль слово молвить. Тогда напуганные не менее юноши мужчины вооружались кто палицей, кто кинжалом, а кто рожком, чтоб звуками громкими успеть призвать на помощь еще больше народу. Но знали люди киевские—не был это дикарь лесной. Хоть и давно бурой от грязи стала его рубаха, а волосы спутались от жизни средь листвы да ветвей, умел он разговаривать и делал это кротко. Маленькие дети любили толпиться возле леса и подзывать его, а стоило ему выйти—кормили его ржаными семенами и вареной репой. Запрещали им матери строго-настрого подобные дела, да что сделать с детьми, везде и всегда бежали они ко всему запретному, куда направляло их любопытство. Между братьями прошел слух о неизвестном человеке. Не любо было Кию слышать новости про этого юношу. Знай, тихий человек, да у лихих людей вид всегда опрятный. Сегодня он мило болтает с детьми да возле пашен околачивается, а на следующий день иль красть скот начнет, иль детей в лес уводить, а то еще хуже—вздумает жечь частоколы да ограды. Хоринф поддерживал подозрения брата; не раз порывался он броситься в сражение с юношей, но быстро отговаривал его разумный Щек. "Нищий он, что с мечом на него идти?"—говаривал тогда Щек. А юноша все смотрел на угасающие огни закатного солнца. Поваленное дерево стало неплохим местом отдыха для него, особенно углубление под самым стволом, заросшее мягким мхом. Бордовые облака огромными озерами расцвели на лиловом небе. Скоро сумерки вновь покроют землю и настанет ночь, которую юноше пережить будет труднее, чем другие. Подачки от детишек он подъел, а грибы и ягоды найти теперь можно было только очень далеко от жилища. Да и одежда его изрядно износилась, на во́роте его уже пошла трещина и кривые нити выбивались из нее черной соломой. Пойди дождь, и рубаха окончательно разойдется, а в таком виде выходить к людям станет совсем стыдно. От этой мысли юноша совсем расстроился. Не хотелось ему прятаться от людей, но как мог он подойти к ним и назваться именем, коли и не знает имени своего. Не помнил юноша откуда он пришел, все воспоминания об этом покрыты были белой пеленой и сколько ни пытался он вспомнить—ничего не удавалось. Во снах, когда холод и голод не терзали тела, видел он совершенно безумные картины, известные только богам. Виделось юноше, как ходит он в богатых одеждах и приятная прохлада опоясывает его тело. И голодная немощь его покинула. Мог он разить противников без труда, ведь огромный меч в руках его походил скорее на копье, а тела не сковывало бессилие. Вдруг черные тени застилают взор, и видит он снова как парит ветром над земле, да тела не ощущает. Видит, как горят города и села, и черный дым поднимается от пепелищ. Диво, но казалось юноше, что огонь перебирается на него и сжигает его руки до черноты, да только не чувствовал он ни рук, ни ног, но понимал, что горят они. А потом и вовсе появлялся средь лесной поляны, обвитый мягкой как перина тканью, и тело его стало легким, а все страхи испарились вмиг. Не было ни голода, ни тревоги, ни одиночества и непонимания кто он такой, где его родители—чувствовал он себя единым с землей, на которой лежал, с лесом, который пел ему тихие колыбели, а люди, что обступали его в несметном количестве, казались ему самыми близкими родственниками. Ничего более и желать ему не хотелось, кроме единства с этими людьми. Жаль только, сон быстро уходил, а душа вновь возвращалась в реальность. Молил тогда юноша Велеса о милосердии к нему, чтоб поскорее найти ему то чувство покоя. В дни, когда дождь начинал лить чаще, Лыбедь стала выходить из своих пределов. Сказано было ей Мокошью в видениях, что будет большое откровение для земли киевской в ближайшие дни, и ей следовало отыскать его. Многие тропы заливало водой, оттого слуги подкладывали ей под ноги покрывала из грубой ткани, на что Лыбедь только отмахивалась, ведь хотелось ей босыми ногами пройтись по мокрой земле, почувствовать связь нерушимую с ней. —Нет нужды боятся воды, она питает нас и открывает виды на то, что вам неведомо. Долго скитаясь по лесам рядом с Киевом, нашла она уставшего и продрогшего юношу. Лицо его было необычайно изнеможденным, а руки покрыты мозолями. Удивленно девушка всматривалась в его приятное, хотя и нездоровое лицо; тянулся к юноше весь дух ее. Слуги, оглядев его, объяснились ей. —Об этом молодце давно толкуют в наших пределах. Ходит вокруг города, непонятно для чего и зачем, и смотрит, как люди хорошо живут. Детишки ему еду носят, но в последнее время редко приходит он на их зов. Лыбедь недовольно нахмурилась. Знала она лицо этого юноши—сны ее были наполнены этим ликом. Было оно овальным, тонким и приятным на вид. Русые волосы обвивали его светлым течением, а глаза—большие и светлые, совсем непохожи были на взгляд сурового молодца из видений. Но именно таковым и должен был быть тот самый человек, ниспосланный богами—павший оземь и дрожащий под навалившимися на него невзгодами. Такого молодца посылали им боги. Юноша тем временем очнулся от дремы. Окруженный людьми, он тут же вскочил с места. Слуги направили в его сторону кто копья, а кто мечи, но девушка сурового зыркнула на каждого. —Безумцы! Оставлять его одного голодного, едва ли не нагого, и не смилостивиться, не дать ему помощи!? Звери вы лесные иль люди!? Юноша же устыдился еще больше. Рубаха его совсем пришла в негодность и пошла огромным разрывом до самого пупа. Штаны еще сильнее изорвались; одна штанина и вовсе была практически содрана, обнажая его загорелую под солнцем голень. Немедля он попытался прикрыться широким листом лопуха, но жестом девушка приказала ему стоять на месте. От этого неловкость еще сильнее взволновала его. —Постой, не бойся нас. Мы не будем прогонять тебя. Юноша молчал. Рукой он пытался натянуть одну половину рваной одежды на другую, чтоб скрыть туловище. —Н-нет, дело не в этом. Я п-просто ужасно в-выгляжу. —И в этом нет твоей вины. Не каждый сможет сохранить одежды, живи он долгое время под открытым небом. Боги на то и подарили людям искусство строительства, чтобы не мерзнуть и не изнашивать одежд. Мирослава,—она кивнула маленькой девчушке,—подай плащ мой. Не видишь, юноша пытается прикрыться. Мирослава передала белую накидку девушке, а Лыбедь покрыла ею плечи юноши. Еще сильнее он сжался от неловкости. Не привычно было ему в таком виде представляться пред женщинами, а уж тем более—получать от них подарки. Но стыд сменило удовлетворение от долгожданного тепла—козий пух покрыл холодное тело. Вспомнив о правилах приличия, он встал на ноги, покачнувшись от слабости и попытался сделать благодарственный поклон. Едва не упав на землю, Лыбедь удержала его за плечи и подозвала к себе двух слуг. Крепкие парни подхватили юношу и твердо поставили его на месте. —П-прошу у вас прощения, госпожа. Не так подобает молодцу вести себя пред девушкой. Тем более, не так полагается мне благодарить вас за помощь. Уголки губ Лыбеди хитро приподнялись. —А как же должен вести себя лесной дикарь пред девой?—она тихо засмеялась, но видя смятение в лице юноши, попыталась успокоить его чувства.—Прости мне эту шутку. Люди моих братьев сильно истощили тебя своим упрямством. Но теперь твои нужды закончены, ведь я замолвлю за тебя доброе слово...Как твое имя? Юноша заворожено смотрел на девушку. Она была такой степенной, хоть и позволяла себе шутить когда не следовало. Гордая осанка ее, тонкая лебединая шея, отчего вся девушка казалась будто вылепленной из самого хрупкого материала, медленная и вкрадчивая речь с прекрасной внешностью, черными, как два угля глазами, светлыми русыми волосами и тонкой фигурой, прикрытой от сторонних глаз большим количеством одежд, заворожили и напугали его. Он сильнее закутался в плащ и пристально посмотрел на людей, столпившихся позади неё. —У-у меня нет имени. —Как это,—делано удивилась Лыбедь,—у всего на свете есть имя и ты не исключение. —Видимо, я им всё-таки являюсь,—юноша слабо улыбнулся.—Я не знаю кто я такой, кто мои отец и мать. Я и детства своего не знаю. —Не может быть,—на выдохе произнесла девушка,—Человек без начала, без детства. Но ты предполагал хоть раз, откуда ты? Юноша нахмурился. —Бывало, но я не хочу этого говорить. Это...странно. —Мне ты можешь сказать что угодно. Я с этого момента твой покровитель и не позволю никому и ничему посмеяться над тобой. Юноша кротко улыбнулся. Но подозрения клокотали в его душе. —Вы заботливы и знаете, что такое доброта...хоть и понятия об этом я имею слабое. Боги наделили меня телом без зачатия и рождения. Ничего о себе я не знаю. Мне только снились сны где я...—он замолчал на мгновение. Люди опасливо озирались на него, ибо не верилось им в правдивость слов его. Может они считали его безумным, но при хозяйке не решались озвучить свои подозрения. Но Лыбедь коротко кивнула и мягко коснулась рукой его плеча. —Не бойся, говори. И юноша рассказал про сны. Настолько непонятные, загадочные, что лишь прорицатели да знахари могли растолковать их значение. Часто между людьми киевскими ходили толки про дар знахарства; великим почтением окружали таких людей, но боялись еще сильнее—не могли люди смириться с тем, что знахари могли принимать в тело свое могучий божественных дух и устами от него говорить повеления Перуна, Велеса, Мокоши иль Даждьбога. Еще страшнее было видеть, как знахари, срывая с себя одежи иль наоборот—обряжающие себя мусором кидались на четвереньки и выли страшными звуками. Юношу не обошли стороной эти толки; особенно его пугали рассказы о причудах знахарей. Может и не знал он жизни о себе доподлинной и жил обособленно, не лишен был человеческого чутья опасности и боялся, кабы телом людей ведающих не владели в такие моменты духи самого воплощения зла—Чернобога. От таких мыслей худая спина юноши будто холодом покрылась. Если уж девушка изволила просить поведать ему тайны снов его, кто знает, может ей дано их истолковать? Да страшно было думать о ведовстве ее. Лыбедь широко улыбнулась. Недавний страх стал понемногу отступать. Он не знал, почему ему так легко расставаться с такими противоречивыми эмоциями. Руки сами по себе вдруг потянулись к лицу девушки, но юноша силой воли удержал тебя не делать этого. —Правильно, юноша, тянись ко мне, ибо мы тянемся к тебе. Боги знали о твоем появлении, а братья мои упрямо отрицали милость их. Я видела тебя во сне; на тебя большие чаяния указали боги и дали тебе необычайную силу. Сны твои были в послание от Даждьбога, светом своим он овеял тебе дорогу к нам. Ты никто иной как часть нашей земли. Ты нужен нам, а мы—тебе. Пойдем с нами, юноша! Пойдем, и ты не будешь знать нужды, голода, лишений, но самое главное, что тревожило тебя всю твою короткую жизнь—ты никогда не будешь знать одиночества. —Г-госпожа,—юноша отошел от нее на один шаг,—вы так добры ко мне, но я все еще не могу поверить. Может я выгляжу трусом, но могу же я переживать за жизнь свою? Лыбедь удивленно моргнула. —Как же боишься ты нас, коли сам не покидал пределов киевских? Коли желал встречи с нами—почему же боишься идти сейчас? Я чувствую, ты тяготеешь к нам, но еще большие тяготы мучают тебя. Их придется разрушить в себе, нужно только пойти со мной. Не бойся и иди со мной. Она протянула ему мягкую ручку. Не слышал еще юноша таких добрых слов. Страх медленно отступал, отдавая место растекающемуся нежным теплом доверию. Он несмело сжал ее ладонь, словно от любого крепкого движения она исчезнет навсегда. Коли боги послали ее к нему, а его—к ней, если нутро его тянулось к этому одинокому городу на трех холмах безрассудно и привязанность к этому месту он не мог объяснить ничем, а другого упокоения для души отыскать ему не удастся—не знак ли это свыше пойти ему по пятам за девушкой, по матерински принявшей его?....