У двух рек: Днепр

—Главное, ничего не бойся и сохраняй силу воли,—сказала ему Лыбедь, после чего покатые створы ворот широко распахнулись. На юношу подул мощный поток доселе неведомых ему звуков и запахов. Глаза его устремились лихорадочно осматривать все, но так много было необычного за стенами большого города, что взгляда хватало на самую малость, лишь запечатлеть обрывочные силуэты. Видел юноша не протоптанные ногами сотни путников дороги лесные, а большие тракты, обложенные широкими досками, так что грязи вокруг мало, а пройти по городу можно было легко, несмотря на погоду. Сотни домиков с соломенными крышами высились вокруг, особенно красиво смотрелись двухэтажные дома, словно стояли они крепко на земле лишь с помощью богов. Далеко впереди, возле повозок, покрытых шкурами лесных зверей, собралось множество народу. Оттуда юноша слышал и смешки, и разговоры, суть которых из-за расстояния не мог уловить; слышал, как кричат в клетках петухи, как звенят колокольчики на шапках людей, как переливаются множеством цветов одежды самого разного люда. Юноша прижался сильнее к руке девушки. Всё вокруг непонятно ему было, но неимоверно притягивала дух его эта неизвестность. Думалось юноше, будь он немного смелее и не стягивай тела его рвань замест одежды, вмиг подошел бы к толпе далеко впереди и завел разговор. Напрасно увещевал себя юноша—стоило только пройти мимо них кому да испросить у слуг Лыбеди, что за юноша идет со свитою — вмиг козий плащ становился юноше бронёй стальной, а сшибающий с ног стыд толкал его спрятаться под него с головой. Тогда Лыбедь проводила нежной дланью по голове и говорила едва-едва слышно: «Будь сильным. Не прячь лица своего, ведь теперь оно все равно что самая красивая одежда твоя». Еще слабо перешептывались они; просил тогда юноша поскорее привести его в место закрытое, пристройку иль сарай, чтобы не видел никто великое смятение, так и рисующееся во всех его движениях. Но Лыбедь только и говорила про красоту лица, что величием своим, пожелай того юноша, озарит не только город сий, но и всю землю окрестную. Не нравилось слушать ему речи хвалебные. Терпение его истончилось за время прогулки их долгой. Успели они пройти с улицы большой, что в воротах городских начинается и свернуть на другую, еще более большую, всю усеянную множеством домов и притворов. Сараи пространные, в которых пел заунывную песню скот, казались юноше большими пещерами, набитыми существами невероятными, хотя и знал он, что этих чудовищ каждое утро выводят на поляну пастухи. Чем ближе были они к холму, тем богаче обустраивались дома: многие были покрыты грубой, но витиеватой резьбой; узоры из птиц, зверей, распахнувших пасти друг пред другом, в небрежной руке мастера и вправду были похожи на живых обитателей леса: сражения их лишены были изыска, привычного руке творца, незнакомого с течением жизни за высокими стенами, а потому представлялась им жизнь звериная вычурной сказкой. Но юноша, чей глаз наблюдал часто ворожбу между стаями волков иль стычки лисиц, доволен был невыразительной работой столяра. И чем далее они шли по улице, тем более забывалась ему дикая грация резьбы и все сильнее выходил из себя. Не нравилось ему бахвальство без причины. Нежность Лыбеди закрывала его крылом от всех невзгод, и хоть он был благодарен ей заступничеством, но не мог смириться с восхвалением качеств, которые ему не принадлежали. Он встал вдруг на месте, упрямо одергивая голову от нового прикосновения девушки. Хмурый взгляд его сменился на смущенный, стоило Лыбеди обратить внимание на внезапную смену настроения. Откашлявшись, юноша сказал: —Госпожа, я прошу вас не превозносить достижения мои. Не сила это и не ум, но красота, которую вы нашли в грязном лике моем. Не заслуживаю я похвалы от вас. Но Лыбедь лишь грустно улыбнулась. —Как не понять тебе, упрямец, что на тебе перстень богов. Неужели не чувствуешь этого? Юноша колебался. —Я не сомневаюсь в этом, ведь не сомневаюсь в умениях ваших видеть эти знаки да и большой грех это пред богами. Но они в равной степени приносят доброе и злое. А злым, я думаю, они считают пустое бахвальство. —С чего же ты решил, что оно пустое? Если я открыла тебе послания их... Стало быть и не пустое это. Большое зло делаешь ты, излишне осыпая себя злословием. Если не большее, чем неверие. Юноша помолчал. Древние, неподдающиеся никакому объяснению мысли колотились в его голове и приказывали ему не слишком задирать нос. Знавал он при жизни в лесу, что не любит дикая природа тех, кому излишняя храбрость затмевает глаза. Таких иль волки загрызут иль кабан задавит, а вера без качеств полезных сведет человека в могилу. А люди могучие да знающие цену достоинствам своим никогда не играют песен заливистых о славе собственной, чтоб не возбудить супротив себя еще больших испытаний. —Пусть даже боги наделили меня красотою большой—не буду я бахвалиться ею. Ежели сила во мне большая лежит—все равно не стану хвалить себя чрезмерно. Лыбедь вновь удивилась, но было это удивление возмущенное. Она слабо топнула ногою по доске, а брови ее попытались согнуться в злобную гримасу, но только грусть проскользнула на лице ее. —Дурак ты, юноша. Знамение богов на тебе, но ты боишься. Сила их в руках твоих, а использовать ее в пользу не смеешь. Но винить ли тебя в том, что появился ты от облика людей наших—кротких во всех поступках своих? Чья натура—сама кротость. Многое тебе придется побороть, но пока—следуй за мной. Все приходит со временем. И более они не говорили. Тишина заполнялась говором людей вокруг, ударами молота кузнеца, рокотом инструментов столяра над молодой осиной в мастерской и скрипением досок под ногами. Тяжелее стало идти свите Лыбеди в гору, но неустанным был шаг их, ведь на вершине множеством причудливых фигур заканчивался долгий путь их. За долгое время облагораживания холма многое изменилось в облике палат Кия. Путь в высь теперь не был так тяжел, ведь выкопали лестницу земляную и обложили досками, а у самой вершины накрыли шкурами да тканями, в которые вшиты были драгоценные камни, металлические кольца и колокольчики. Их звон разносился по воздуху, оповещая прибытие посетителей. Ветер здесь свирепствовал настолько, что косынки у девушек и шапки у мужчин сдувало вмиг. Сильнее впиться руками в пух пришлось юноше, чтоб удержать плащ на теле. Дружинники, завидев Лыбедь со свитой, низко кланялись да расспрашивали о здоровье девушки, делах ее добрых и сверялись о хорошем пути ее. —Вот какие вопросы задают мне люди брата моего. Собрали праздник великий, что впору всем землям окружным слышать о том, а меня не созвали? Ух, припомню я им в день именин водяного да домового, какого во второй раз сестру забывать. Света Ирия не увидите. Дружина в страхе отпрянула. Знали они о могучем даре сестры Кия и уважали ее безмерно. Вышел из-за укреплений воевода, пал на колени пред девушкой, аж шишак снял с головы могучей и стал слово молвить: —Прошу великого прощения, госпожа моя.. Ведомо нам было, что братья посылали гонцов в пределы твои, да только отрок этот проклятый, упившись медовухи, сбрендил совсем да так и пал в сарае спать пьяным сном!.. Не вели гнева на все земли слать, только на голову отрока наведи беду! Лыбедь внимательно осмотрела воеводу. Брови ее изогнулись брезгливо; она отвела от него полы одежд своих. —Коли гниет тело карася, то с головы глядеть надобно. Меня второй раз вы обидели, так и его,—она указала рукою тонкой на юношу,—обидели своим упрямством. Не в пределах ли Кия ходил этот молодец, а дружина не пускала его? Этим вы и его, и меня обидели велико, и навели на себя большой гнев богов. Воевода принялся целовать обувь Лыбеди. Девушка лишь отодвинула ногою мерзостный ей лик мужчины. —Прекрати немедленно. Встань,—тут же дружинники подняли размякшего от страха воеводу. Борода его окроплена была слезами. Они стекали с кончика ее на стальной нагрудник. Падали капли эти едва видимыми прозрачными алмазами. Но девушка на это не обратила никакого внимания. —Вели раскрыть пред нами ворота и не смей задерживать более,—она подозвала жестом ключницу—тучную женщину. Она пришла на возню во дворе разведать, что там случилось такого.—Вели слугам баню истопить для юноши и одежды ему богатые приготовь, на меху пышном. Женщина глупо пялилась на девушку. —Госпожа, не велено мне исполнять поручения ваши. Только Ки… Но воевода, опомнившись совсем недавно от страха, теперь со стыдом униженного мужа горел гневом. Руки его опаленные огнем, огрели бабу по голове так крепко, что ключница отшатнулась и упала у колодца. Подобно испуганной наседке, женщина загукала утробным гомоном; затрепетали ее многочисленные юбки, а губы изогнулись в немом крике. —Дура, приказано тебе, так исполняй! Но Лыбедь вдруг шепотом произнесла заклинания и лишился воевода дара речи. Пытался он хватить рот руками, да не поддавались толстые губы. Невидимые нити крепкими стежками связали речь мужчине и мог только он сильнее плакать и выть безысходно. Девушка же подняла ключницу и уже голосом добрым повторила ей вновь все то, что просила, и та мигом скрылась в прихожей богатых палат. Слуги девушки кто сочувственно кивали воеводе, кто плевал ему в ноги и ругал за дурость излишнюю. Лишь юноша с ужасом глядел на случившееся. Не мог поверить он в исход такой. Страшно стало ему и от того, что ведут его в полный терем гостей, где хозяева земель этих пируют и вряд ли встретят юношу приветливо. Коль обладала Лыбедь дарованиями подобными, почему братьям ее не быть могучими воинами, один удар которых способен заставить кости юноши затрепетать и обрушиться крошкою, а духу сойти из тела вон. Но вспомнил он уверенные слова девушки насчет жизни и судьбы его. Это лишь удерживало юношу от новых предубеждений. Тем более, если уж способна Лыбедь на великие деяния при помощи знахарства, страшен ли ему гнев даже самого сильного из братьев? От мыслей его отвлек полный отчаянья утробный рык воеводы. Он катался по земле, вцепившись руками в лицо до кровавых полос. Губы его так и не дернулись ни на миг. Видел ясно юноша—никакая сила не связывает их ничем, не срослись они в единое целое и нитей не видно никаких, но издать звука воевода не мог. Крупные слезы катились по щекам его, размывая кровь по лицу и шее, а грудь вздымалась часто, словно из последних сил пытался он чрез нее выдавить хоть слово иль звук. Сжалилось кроткое сердце юноши над ним. Он подошел к воеводе, помог подняться ему на колени, но продолжал он как заведенный вертеться в плаче. —Незачем тебе сочувствие проявлять к нему. Оставь, пусть поймет, что негоже рот раскрывать там, где не просят. —За что вы так с ним?—спросил юноша.—Не все ли мы способны говорить не к месту? Так за что такое суровое наказание ему? Злость постепенно сходила с лика девушки. Теперь юноша не мог сказать наверняка, а была ли она зла по настоящему. Но интерес, совершенно чистый теперь ясно изобразился во взгляде Лыбеди; голова ее слегка склонилась, глаза прищурились во внимании. —За свирепый нрав, ничтожность и гордыню получил он наказание такое. Кто повелевал ему бросаться на ключницу с кулаками? В слабости нашел он утешение себе. Не ее он господин и не ему учить ее уму-разуму. А коли решил обучить ее покорности, есть на это воля старшего брата моего. —Тогда почему бы не старшему брату вашему проучить воеводу? Ведь, как я понял,—юноша совсем оробел, но девушка кивнула продолжать,—это владения его, а пред старшими от рода любого во веки веков всё преклонялось. Негоже вам наказывать слугу его, пусть и совершен им плохой поступок. Лыбедь настолько удивлена была словам юноши, что забыла совсем про гнев. Уважением пестрил взгляд ее; слуги девушки, особенно маленькая Мирослава, не сводили пристального взгляда с юноши, но был это уже не взор презрения или безразличия, а интереса большого. —Так,—она села на колено рядом с воеводой, чья истерика угасала от навалившейся тяжелыми путами безнадежности—он лишь плакал, закрыв лицо ладонями,—и как, ты считаешь, должно нам поступить? —Я думаю,—юноша отвел взгляд, ибо не мог выдержать пристального внимания со стороны Лыбеди. Собравшись с мыслями, он выдохнул и быстро произнес.—Расколдуйте его. А после скажите за прегрешения его брату вашему. Тогда совершиться верное наказание. Все так и ахнули от удивления. Более сказать юноша ничего не желал, ведь и так позволил себе даже больше, чем околдованный воевода. Сердце билось в груди набатом. Не мог поверить юноша, что сказаны им слова сии. Будто разумом повелевал не он, а существо потустороннее. Не мог ведать недавний лесной дикарь правил жизни при дворе и как рассудить возникающие в хозяйстве пересуды. Слуги стали быстро перешептываться, одни сочувственно кивнули в сторону мужчины, а другие согласились с юношей. Никто более не смел сомневаться в избранности его богами, ведь кто еще мог так хорошо рассудить случившееся и указать на верное решение человеку из лесу, как не дарованная ими мудрость. Лыбедь прислонила руку ко лбу воеводы. Вновь шепот полился с сухих губ ее. Был близко юноша к девушке, но понять смысла заклинаний ему не было дано. Только обрывки первых слогов отзывались в его ушах, но после речь становилась подобна шелесту ветра высоко меж облаков или переливам ветра в траве. Шепот прекратился также быстро, как начался. Болезненный стон вырвался с губ воеводы, а после он, не веря возвратившемуся ему дару, радостно возопил. Пал он в ноги девушки, обнимал колени и целовал их с раскаянием человека, прошедшего через самые страшные пытки. Короткие полосы седины побелели на висках мужчины. Мурашки пробежались по телу юноши. —Радуйся великой милости и хвали не меня, а юношу, стоящего рядом с тобою,—рука Лыбеди указала в сторону молодца,—ибо лишь его милосердию обязан ты возвращению дара слова к тебе. И воевода, подобно маленькому мальчику, рассыпался в самых горячих благодарностях. Блестящие глаза мужчины, только немного избавившиеся от паволоки слез, глядели на него с великой преданностью, а руками он опирался о землю, вновь и вновь кланяясь юноше. Подъем необычайный испытал отрок в этот момент, ведь своим словом сумел спасти человека от жизни, достойной только самых отъявленных злодеев в чертогах Чернобога. Не найдя ничего, что можно сказать сейчас, юноша слабым и полным радости голосом произнес: —И вам огромное спасибо.