У двух рек: Днепр

Пред юношей распахнулись двери огромных палат. Не видал до этого юноша такого великолепия. Вокруг витал дым от разоженных  в очагах пахучих трав. Чабрец, одуванчики и мелиса всюду пахли разнотравием, вводя в легкое расслабление всякого, кто войдет за порог прихожей. Теплый воздух тянулся из глубины комнат, неся за собой запахи жаренного мяса, овощей и сладковатого, доселе незнакомого юноше запаха. Этот необычный аромат источался всякий раз, стоило громогласным крикам донестись из-за застланных в проходах шкур и глухому стуку отбить свой черед. Веселые песни следовали после этого стука и смех вновь заполнял просторные коридоры. Окна, завешанные где шкурами, а где тонким бычьим пузырем, пропускали едва видимый желтоватый свет, отчего в помещении было сумрачно. Все вокруг казалось чертогами богов. Не мог и предположить юноша, что людям дозволена жизнь такая—полная радости, приятных запахов и развлечений. Здесь не было холода, тревог и нужды. Страх теперь отступил от юноши окончательно, и незнакомая до сего момента нега расползалась по телу. Он наконец обрел спокойствие, которое доводилось чувствовать лишь в безумных снах. Вновь стук и хохот долетели до ушей его, и сам юноша пустился бы звонко смеяться, но Лыбедь передала его в руки ключнице с тихими поручениями: —Отмой его и наряди в самые хорошие одежды. Недавнее веселье, приятными звуками отбивавшее ритм по стенам поместья, истлело, а юношу проводили через боковые двери во двор. Это место было огорожено частоколом, а потому попасть сюда со стороны стражи дружинников было нельзя. Здесь стояла приземистая постройка с деревянной крышей, не чета соломенным домам простых горожан. На чердаке ее висел украшенный множеством орнаментов балкон, что поддерживали на мощных руках прекрасные деревянные богатыри. Проем на балкон завешан был прозрачной материей, не просвечивающей при этом изнанки помещения. Дивился этому юноша, ибо не мог представить себе такой ткани, чтоб прозрачностью закрывала не хуже самой плотной шкуры. Причелина на конце была изрублена топором в форме бушующих волн или перьев, настолько необычными были мягкие углы ее. Глаз так и видит их мягче пуха, но едва коснувшись их—в пальцы впивается твердость самого камня. Причелина поднималась наверх, перехлестывалась с другой накрест и тянулась ввысь округлой завитушкой, напоминающей пару рогов. Окна избы, все из пузыря, запотели и почернели от копоти. Дым пробивался через щели постройки; стоило ключнице отодвинуть ткань, как повалил из дома черный дым. Перепугался юноша, весь дух его так и пал в пятки. Неужто завели его к существу могучему, изо рта которого дым да огонь бежит, чьи глаза от копоти застилает тьма?.. А дым все выходил и выходил, пока не заструился над крышей избы и вовсе стал невидим. Только стоял его удушающий запах. Но не дали опомниться юноше. Схватили его два слуги крепко за руки, видя испуг его и приговаривали: «Да что ты, не укусит баня, не съест». Завели в предбанник. Духота и жар охватили тело юноши. Повелели снимать ему одежды да готовиться к купанию, но не давался он долго. Требовал Лыбеди явиться к нему, ведь никак на съедение принесли его сюда, раз уж парит черный дух над всем этим местом и жар исходит словно от тысячи костров. Засмеялись тогда мужики звонко, чудаком обозвать за глаза успели. Бабы только причитали, мол, бесстыдник, на такие срамные дела девушку звать. Отмыли его, оборвали колтуны на голове. Черная вода стекала по половицам; дивился этому юноша, никак за столько времени жизни в лесу так зарос грязью, аж стыдно глядеть после такого на людей вокруг. Душистый запах еловых шишек да хвороста разносился повсюду. Кожа, красная как кровь, пылала от нового удара веником, но не дергался от каждого шипения сухих веток юноша, а только прислушивался к ощущениям. Сходили с него с кожей будто все невзгоды. Жар тяжестью въедался в грудь, разжигал кровь и будил угасшие в постоянной борьбе за жизнь чувства. Удовлетворение и нега ослабили руки и ноги его. Не хотелось более ни бежать, ни устрашаться новому. Ничего теперь не могло породить тревоги в нем. Как бежала грязь прочь в землю под половицами, так и все беды истекли с него мутной водой. Вывели его, покрытого тканью, на балкон высокий, где дул свежий ветерок. После горячей бани самым приятным юноше было остудиться воздухом. Все тело, от костей до кожи, стало охлаждаться быстро. Пар струился сквозь ткань белыми ручьями. Не мог нарадоваться теперь юноша, ведь на смену неге былой наступило желание жить и радоваться новой жизни. Не будет теперь невзгод, тревоги отступили, но тогда это было ленное расслабление, когда положи человека на место одно, он и будет лежать вечным грузом, никуда не двинется. Теперь же хотелось юноше сделать большой вдох, разбросать эту волю по всему телу и пуститься большими шагами наверстывать все, что за долгие лесные дни упустил. Хотелось ему быть теперь не человеком диким, не стражем лесной глуши иль странником одиноким, а человеком с большим сердцем и волей, способной свернуть горы на пути к счастью. Его быстро нарядили в рубаху белоснежную. Красный косой ворот ее был увенчан узорами. Штаны из мягкой шерсти согрели ноги после долгого нахождения на воздухе. Белые нити у полов каждой из штанин рисовали красивый, едва заметный узор. Свита из сукна да пояс с металлическими украшениями и застежками довершили новый убор юноши. Длинные и широкие полы верхней одежды доходили ему почти до голени, а пояс блестел под лучами увядающего вечернего солнца темными крапинками. Его привели в главный зал после того, как показали девушке. Не могла узнать Лыбедь прежнего юношу, настолько красивым сделался он после преображения. Светлые, русые волосы были теперь ему коротки до мочек ушей, а не лоснились круглыми и перепутанными клочками. Серые глаза сверкали довольным огнем, а улыбка—широкая, не кривая и не печальная, украсила лицо сиянием белых, почти жемчужных зубов. Кожа зарумянилась на новых чистых одеждах. Красив был юноша в новом облике, да не лишился старых привычек: боялся сделать широкого, гордого шага; шел небыстро, прижимая руки к себе и оглядываясь постоянно. —Ну, не узнать тебя, молодец,—улыбнулась Лыбедь, осматривая его со всех сторон.—Доволен новым обликом? Не мог сначала вымолвить юноша и слова, так рад был он видеть знакомую свою и не мог никак надивиться красотою здешних палат. —Рад, рад,—только повторял он, удивленно оглядываясь по сторонам. Порой лицо его становилось сдержаннее, он вспоминал о правилах приличия. В особые моменты он мог теребить руками длинный отворот рубахи иль касаться полов свиты. —Вижу я радостью твою, но не до конца ты еще собран, —она мягко отстранила его руки от ткани.—Еще не чувствуешь себя полной частью этого дома? —Я не знаю,—он смущенно отвел взгляд,—как вести себя теперь. Никогда еще не доводилось мне быть таким…необычным. —Тебя что-то тревожит?—на эти слова юноша вновь переполошился и принялся несогласно мотать головой. —Что вы! Нет-нет, наоборот! После бани все прошлые тревоги оставили меня. Ничему я так не радовался и не был так спокоен, как сейчас и здесь. И хотя вы готовили меня ко встрече с братьями вашими, даже сейчас меня это не так страшит. Лыбедь лишь кивнула. Руки ее поправили длинную косу. Парочка служанок принялись расправлять складки на праздничном одеянии ее. Теперь на ней была не рубаха да плащ какой, а свита, но уже светло-красная, оделанная снизу белой тканью, отчего ног девушки и вовсе не было видно. В косу ее было вплетено множество маленьких металлических колокольчиков. Лоб опоясывала круглая полоска ткани, на висках оправленная кольцами, отчего при повороте головы люди могли услышать приятный звон. Девушка вновь посмотрела на юношу, отвела взор в сторону зала, где уже вовсю играл пир, и сказала юноше: —Если тебя не страшит более разговор с братьями моими, то не стоит медлить. Пойди вместе со мной, только позади немного, а слуги мои пойдут за тобой. Стоит мне поклониться братьям и ты кланяйся. Пока не дадут тебе слово молвить, не болтай. Юноша лишь скромно кивнул. Не посмел бы он поступить иным образом, ибо великую обиду могли принести не к месту брошенные слова. От Лыбеди в зал направился человек. Вмиг прежние оживленные разговоры стихли. Гром чашек и хвалебных тостов затих. —Владетельница берега Днепра и земель ему принадлежащих—Лыбедь идет с людьми своими! Девушка слегка приподняла полы одежд и двинулась с места. Даже нагруженная таким весом тонкая фигурка не пошатнулась, хотя не смотрела девушка сейчас под ноги. Походкой гордой она венчала появление свое в зале. Каскад колокольчиков и колец забренчал, оповещая всех вокруг о прибытии ее. Взгляд ее, полный достоинства, осмотрел гостей внимательно, не найдутся ли средь них знакомых лиц. Подобно грациозной птице, готовой опуститься на отведенное ей место, остановилась она посередине зала и отпустила одежды, чтобы заструились белая ткань покроя ее узорчатыми волнами. Она подняла тонкий подбородок, уставилась умным взглядом на Кия; руки ее спокойно расположились крест на крест под грудью. За ней тенью следовал юноша. И хотя неправильно было назвать его тенью, ибо белый свет от его одежд поразил гостей. Не могли налюбоваться они красивому облачению незнакомца, а оттого стремились поскорее спроситься о славном молодце, а коли соизволит он остаться в зале и разделить с гостями питного меда—у него обо всем прознать. А пока стоял юноша и кротким взором смотрел на собравшихся кругом людей, стараясь показать себя как знатного, но не гордого гостя. Братья мигом обратили внимание на сестру. Хоринф приветливо было поднял свою кружку и желал возвести тост за благополучие сестры, но, заметив горделивый взгляд ее, тут же остановился. Щек же нахмурился в глубокой задумчивости. Только Кий возвестил с должными почестями прибытие сестры. —Здрава будь, сестрица родная! Мы ждали тебя на пир великий, а потому рады будем разделить с тобой самые вкусные яства и самые свежие напитки. Лыбедь поклонилась сладким благодарностям брата. Ее примеру в точности последовал юноша. Гордости в глазах девушки не стало меньше после этого жеста приличия, даже более стал он мятежен произнесенным Кием словам, ведь даже самые сладкие пожелания отдаются горьким привкусом на языке. —Вижу, как ждали вы сестрицу свою. Уже второй раз позабыли известить меня должным образом. Еще и ждать не пожелали—вон, гости уж осушили бочек меда немеряно, да и ребра у поросенка уж больно худы. И правда, многие уже изрядно насытились, а потому ждали пения и игр на свирели приглашенных музыкантов. Но не их прелестной игры желали теперь гости, ведь разыгрывалась история средь чертогов куда более интересная. Один жрец, уже великий в летах и изрядно захмелевший, вытянулся всем телом вперед, ведь через многочисленных гостей не мог видеть происходящего. —А что же, сестра,—отозвался Хоринф, отпивая из кружки,—ты так смотришь на съеденных поросят? У нас что же, не найдется для сестрицы поросят жирнее и сочнее? И не одних поросят, а телят иль целых свиней и коров? Какие мы тогда хозяева земель наших, что едою для сестры побрезгуем? Эй вы!—он обратился к слугам,—а ну несите новые туши да закуски! Несите новые бочки пивные да медовые! Покажем, как сестрицу мы видеть рады! Все гости согласно закричали. Застучали кружки по столам в нетерпении. Кию понравилась идея младшего брата; он согласно улыбнулся и поблагодарил тихонько Хоринфа, только Щек остался прежнем в настроении. —Может, и буду я рада великой щедрости вашей, да не рада, что гонцы ваши не доходят до пределов моих. Негодование сильнее пронзило братьев. —Как же тогда ты пришла в пределы наши?—поинтересовался Щек, чье лицо на миг преобразилось из постоянного угрюмого раздумья. —Увидеть я смогла это также, как видит жрец сей,—она указала рукой на жреца,—когда не бывает во хмелю. Видения же и привели в пределы наши юношу этого,—теперь она дала возглас всем гостям внимать в сторону молодца.—Глядите на знамение от богов нам! Множество взглядов смутило юношу. Как бы не старался скрыть неуемный интерес и смущение пред толпой юноша, нервный взор его был замечен гостями. Многие великие мужи заходились тихим смехом, наблюдая еще по-юношески чистый лик отрока, а кто-то восхищался красотой и пророчил ему большое будущее. —Коли знамение богов на нем,—сиплый голос жреца отвлек всех от разговоров и мыслей,—дайте его мне. Я сумею прочитать на лбу это знамение. Сосед его усмехнулся и громко сказал: —Ты только отравишь его огненным дыханием своим. Знай, мед изо рта не травами пахнет, а смрадом. Гости засмеялись и принялись вновь перекидываться тостами и глотали мед из кружек. Юноша позволил себе слабо улыбнуться. —Эй, юнец,—бросил пьяный Хоринф,—коль так дела обстоят, не одолеешь ли меня в кулачном бою? Коль повалишь меня оземь—станешь на мое место за столом, а я займу половицы смрадного угла,—гости одобрительно закричали. Кий же крепко стукнул брата по колену. К старшему брату же подскочил один из слуг и принялся рассказывать за нового гостя: —Это юноша, о котором так долго говорили и в вече и при дворе вашем. Ошивался он долго под частоколом Киева и в пределах земли вашей и ваших братьев, будто высматривал что. Бабы говорили, что дети ему носили еды и жалостливо глядели на него, от голода поди издыхал. —Чего тогда не прогнали его вы прочь, коли велено было этого смутьяна не оставлять жить среди племени нашего? —Брат, негоже так поступать,—оборвал их разговор Щек.—Я говорил об этом тогда и скажу теперь: чем не угодил тебе один слабый юноша? Или не видишь, что голод и жизнь суровая кости ему истончила? Не лучше ли нам его к себе взять, коли сестра узрела в нем знамение? Поступим хуже лихих людей, если воле богов воспротивимся и прогоним его. Кивнул слабо на слова разумные Кий. —Правду и дело говоришь, да как мне его просто принять в род наш? Так если каждого принимать станем легко, будут нам великие беды от проходимцев, а там и гляди найдется смутьян большой и воспользуется добротой нашей. —Знаю я, как поступить!—звонко вмешался Хоринф. Замечание от старшего брата не смутило его совсем,—Вели ему подвиг ради племени совершить. Коли, скажем, медведя свалит в бою один на один, и вернется с добычей, то станет нам братом. —Богов искушаешь,—нахмурился Щек,—сказано же было, знамение на нем. —А тебе ведомо, знамение иль нет? Может обозналась Лыбедь? Бабье чутье оно такое—один раз пронесет, а в другой—снесет. —Правы вы оба,—вмешался Кий.—Не обессудит Перун, коли позволим его посланцу совершить благое дело на пользу нашу. Эй, отрок, поди ближе к нам! Лыбедь мягко кивнула молодцу, что пришло время ему слово молвить. Твердой, но настороженной походкой он направился к столу братьев. Стоял он на небольшом постаменте, покрытом волчьими да лисьими шкурами. Стол их был необычно изрисован узорами, а ножки его были вырезаны под головы звериные. Взгляд поднять юноше пришлось, чтобы посмотреть в глаза Кия, а как увидел взгляд суровый, вмиг склонился над величием его, но вождь лишь повелел ему встать и говорить честно и прямо. —Молви, юноша, кто ты такой, да с каких краев принесло тебя в земли наши? Задумался молодец. Нечего ему было сказать за себя. Довериться решил он чувствам, до этого повелевающими им. Язык его резво понесся по отзвукам мыслей в голове. Не от себя повествовал он, но от богов. —О, великий вождь, не знаю я ни племени, ни рода своего. Ни имен отца и матери. Помню я только, как свет мира открылся мне в лесах великих, которым нет ни конца, ни края. Шел я по повелению богов одних. Твердили они мне путь мой непростой, но верный: что встретится на пути моем город большой, окруженный частоколом непроходимым. Тогда я остановился у подножия его, а голоса впредь не слышал, а сны невообразимые не давали мне совсем зачахнуть. Их и раскрыла мне сестрица ваша и привела сюда. Понял я, что не оставляли боги меня никогда и направляли дальше, и что связаны сновидения мои с видениями сестрицы вашей. —Что же видел ты, юноша? —Скажу вам, великий вождь, все что видел. Видел я себя птицей в небе, у которой ни рук, ни ног, ни самого тела нет. И парил я над множеством селений и городов. Покрыты они были пламенем великим, и, хотя не мог достать я до них, ощущал пламя на себе, как оно окрашивает чресла мои в черный цвет, хотя и не было чресел у меня. Видел я себя в лесу младенцем. Не было рядом со мной ни отца, ни матери, а только лес большой. Понимал я тогда, что и не нужны они мне, а матерь и отец мне—земля, на которой я лежал, да лес, который высился над моей головой, а братья и сестры мне—люди, что окружают меня великим скопищем. И говорили они на языке вашем и понимал я все. Таковы мои сновидения. Братья и гости пришли в великое удивление. Не верилось им, что мог человек обычный узреть подобные видения. Поверили тогда, что не могла Лыбедь врать и привела к их столу человека, коему оказана великая милость. —И что же сказала тебе сестрица на сновидения сии? Глаза юноши заволокло густой пеленой. Не слышал он тогда никаких подсказок ни от слуг Лыбеди, ни от самой девушки. Полностью отдался он во владение Даждьбога, и свет бесконечный и всегда теплый указывал, куда ему идти. —Она сказала, что все вы,—обвел он руками собрание зала,—братья и сестры мои, а земля, на которой стоят мои ноги—мой дом. Великое молчание воцарилось в зале. Даже самые хмельные гости не посмели сказать ничего скабрезного. Многие с уважением положили руки на грудь, где билось могучее сердце, ибо так чествовали в те далекие времена людей с волей. Кий, чьи руки после речей юноши до сих пор слабо дрожали, провел пальцами по бороде, будто пытаясь унять напряжение. Два других его брата, сраженные красноречием наповал, не смели более высказывать ни сожалений, ни возражений, а только ждали решения Кия. Одна Лыбедь оставалась спокойна. Безмятежная улыбка накрыла губы ее, словно и не была она средь народа, а внимала неслышным никому словам. —Не смею я сомневаться более в словах твоих, юноша,—Кий извлек из ножен меч. Он положил его на руки и поставил на уровне груди, готовый произнести решение.—Признаю я могущество неземное твое. Но принять в племя окрест давних обычаев не имею я дозволения. Коли сумеешь ты принести в чертог сей шкуру медведя, богатыря лесного, что терзает скот и людей наших—станешь полноправным сыном нашего племени и войдешь в славе великой в чертог этот не как гость иноземный, а как полноправный муж племени нашего. И поцеловал Кий рукоять и лезвие меча своего и передал братьям, чтобы совершили они то же самое. Братья закончили обязательный ритуал, после чего слуги передали меч Лыбеди. Отвлеченная от созерцания новых видений, она только подарила клинку два поцелуя, после чего повелела слуг удалиться как можно скорее. Гости вновь заговорили. Теперь чествовали юношу благосклонно, кто-то даже тосты благосклонные произносил в его честь. Сам молодец, окрыленный радостью большой, даже не обратил внимания на слова Кия, ведь как хорошо ему было сейчас в толпе народу, в теплых палатах, полных горячих закусок, где текут реки из пива и меда и где одиноко не играют ветви деревьев в лесной глуши.