У двух рек: Днепр

Не доводилось доселе спать юноше так крепко: забыл он тревоги за все время, когда ланиты его накрыла мягкая перина из волчьего меха. Привык за тянущиеся дни безнадёги и мрака лесного просыпаться за ночь не единожды; и скрип ветки высоко над головой да вой далекий, едва уловимый человеку сытому, но так крепко въедающийся в ухо болезному иль голодному, не выведет его из мрака небытия. Утро встретило его не всеми этими напастями, а криком петуха в загоне. Было ранее утро, до первых лучей оставалось еще некоторое время. Темная синь плотным куполом ещё покрывала землю. Ее свежее дыхание юноша чувствовал через открытое окно. Оттуда же, короткими раскатами да придыханием, чьи увядающие звуки мог почуять молодец, долетали голоса дикого простора под холмом. Там далеко жил прежней жизнью дикий лес, пели первые и самые ранние птицы, трещали олени да лоси развесистыми рогами, и капли росы стекали по грубой коре деревьев, однако теперь все это было так далеко. Когда не надобно слушать более все эти звуки, возгласы увядают не сразу, как выходишь за невидимый порог, а постепенно. Слуга вошел тихо на тихие шлепки босых ног по половицам. Здоровый румянец блистал на щеках юноши и в предрассветных сумерках походил на пурпурные, едва заметные, но загорающиеся вместе с солнцем дуги. Лучина зажглась и справно сложенная комната озарилась приятным и мерцающим светом. Бревна вековых дубов, ошкуренные и смазанные смолою, словно утроба темная, обволакивали со все сторон. Только коричневые точки выдернутых из дерева веток зыркали в углах темными глазками. Спросонья легко принять их было за домовых духов. Под их пристальным взглядом чувствовал себя юноша несколько неуютно, хотя и сомневаться в верной их охране не смел. —Доброго утра, господин,—немолодой мужчина поклонился уважительно. В мозолистых и грубых руках, покрытых множеством морщин, покоилась сложенная аккуратно одежда. С удивлением обнаружил юноша средь вороха богатой ткани ножны из бычьей кожи, узором расписанные в виде готовых воспарить в небеса орликов. Не скрылся от слуги подозрительный взгляд юноши на новообретенное им оружие. Еще более низко поклонился старик, словно такие подарки могли пробудить в молодце гнев. —Одарены вы были кинжалом добрым, чтобы испытание ваше сложилось исправно. Опешил юноша изрядно. Пред глазами пронеслись палаты теплые, натопленные самыми пахучими цветами, где стены дубовые пропахли всласть ароматами множества блюд и где текли рекою самые разные напитки. Оказали тогда братья благодарный прием юноше, не мог тогда он нарадоваться от всего сердца. Дымкой проскальзывали воспоминания того дня в голове молодца. Быстро вспомнил он цену великую в уплату за столь щедрую милость. Завыли чрез окно волки, запели громче птицы, побежали резво ручейки в низинах оврагов, да мхом запахло ярко настолько, что почудился юноше вокруг сырой лес. Вернулись ему воспоминания былых лишений и все неприглядные очертания их в силе еще большей. Руки жалобно затряслись. Ноги ослабели. Отхлынула кровь с румянцем прочь с лица. Холодные невидимые руки пробежались по спине, где хребет скрывался чуть ли не под самой кожей, и невидимые руки жизни прошлой хватились за него в полную мощь. —Неужели,—пролепетал юноша,—вернуться суждено мне туда? Вот же жизнь прекрасная, голода и холода лишенная! Как скоро на глаза туман накладывается, что не видишь пред собой ничего, а только радости великие! Он грузно упал на постель свою. Ладони спрятали испуг, дабы никто не осмелился не то что сказать о нем во всеуслышание—даже малейшее проявление метания да страха заметить. Чтобы песнь широкая, которую ветер несет всякий день, не могла пролепетать насмешливо об этом и обвинить молодца в трусости. —Не печальтесь, господин,—слуга позабыл уж о былой услужливости; опустился он на колени пред юношей, да погладил с отеческой признательностью макушку лохматую.—Не просто так отправляетесь в лес, но биться со зверем окаянным. Вернетесь в славе огромной—будете жить не за стенами, а в стенах; пить не росу, а мед питный да хмель сытный; есть не кору жесткую, а мясо сочное, плоды вареные в собственном соку да ягоды сочные. —Ой, уймись, прошу!—в сердцах вскрикнул юноша. Совсем позабылась ему былая кротость—Не пить и есть пришел я в края эти. Едою и в краях пустых можно разжиться, пускай противней ее не нашлось бы ничего—главное набить пузо до отвала. —Не могу уразуметь тогда, что же печалит тебя, молодец? Слабый вздох вырвался из крепко сложенных ладоней. Не контролировал будто этот порыв чувств он. Расстроенными гуслями вырывался голос из груди его, так исполнен был страданием. Не понять было слуге великих печалей молодца. —Не разумеешь ты жизни голодной, коль от рождения жил жизнью сытой. Прожил я долго одиноким человеком в лесу глухом, пока не вышел к городу вашему, и радости более великой испытывать не смог. Много дней голодал я, но не печалился этим. Мог и долгое время страдать от холода и жажды—беда ли молодому и сильному юноше раздобыть то, что тело питает,—он остановился на мгновение, чтоб перевести дыхание. —В чем же нужда твоя была?—брови старика слегка дернулись в непонимании. —Мне было одиноко,—помолчав некоторое время, сказал юноша.—Не знал мгновений более ужасных, когда понимал свое одиночество. Безумным я себя чувствовал в разговорах с травами лесными да птицами, что высоко над ветвями летают, ведь говорил я тогда с любым живым существом. Не ведал страданий более ужасных: голод рвал мое брюхо, а жажда резала язык да горло, холод хватал меня за кожу и жевал беспощадно, но чего не удавалось мне заглушить ни самой скупой едой с водою иль сухими ветвями—безбрежного одиночества. Юноша замолчал. Лучина догорала серым пеплом. Дыхание ветра с улицы впивалось тонкими иголочками в голый затылок. Старичок лишь шепеляво выдохнул и провел ладонью по лицу, сильно озадаченный. Не приходилось видеть ему еще такого необычного человека. И вправду, чудной юноша, но каким еще мог быть посланец богов, если не странным от лица до самых пальцев ног? Но сердце его свербило невыносимо, стоило взглянуть ему хоть мельком в изувеченные большой печалью глаза молодца. Брови его изломались криво, будто кто пронзил его клинком, глаза подёрнулись влажной пеленой, что вот-вот стечёт по щекам, а губы слегка приоткрылись и дышали сиплым, едва слышным шепотом. Рвали душу старику переживания сердца молодого, не понимал изрядно пути страданий юноши, но не мог не чувствовать колючих игл их. Старик не выдал себя ничем. Боль тревожила его, отражались все переживания юноши в нем самыми большими ударами, но не проявил он жалости. Не в характере было проявлять малодушие спустя сотни полученных седин. Он только крепко коснулся ладоней молодца и резко отстранил от лица. Смелые глаза, помнящие еще молодецкие годы, держали юношу крепче самых добротных оков. Не издать было под таким взглядом никакого вздоха, не испытать метаний, пускай они прожигают грудь насквозь. —Дал ты слово братьям—сдержи. Испугаешься велико—позор на главу твою. Во мрак пойдёшь да вернешься. Никуда не денешься. Не ответил ему юноша, слова старца оставили его без всяких мучительных догадок. Когти страха на миг перестали его рвать столь остервенело. Новой, горячей силой залепетала слабыми ударами прежняя удаль. Перетягивали на свою сторону юношу движениями маятника то страх, то надежда. Он мог бы кинуться в самый разгар битвы, сносить головы самым жестоким врагам и не вернуться с сечи живым, будь только всегда рядом с ним народу великое множество. Смерть не страшила так сильно, как темные просторы, где нет никого, кроме утробных вздохов пустоты и его самого. —Вы думаете…я смогу туда вернуться? Старик повернулся лишь на мгновение. Не было у него желания впредь смотреть в глаза молодца. Не хотел пробуждать в нем больше неприятные и молодцу, и старцу сомнения. —Нет выбора у тебя: либо пойдешь и вернёшься, либо никогда не будешь на свету.