У двух рек: Днепр

Весь народ Киева вышел поглядеть на разодетого юношу. Столько удивительного лицезреть довелось этому кроткому народу, чьи заботы заключались лишь в плохом урожае да невзгодах тоскливых. Не доводилось даже самым глубоким старикам видеть, как приходит из лесной дремы юноша, подобный образом жизни на дикого зверя, но с умением человечью речь разуметь, да чтоб входил он в город их на правах полных, обряжался в одежды богатые и броню крепкую и доказывал силами собственными принадлежность к людям киевским. Перешептывались они увлеченно между собой. Слепящие глаза кольца кольчуги и плащ козий заворожили отроков города да девушек молодых, но еще более взбудораживала их новость о том, что носил ее никто иной как бывший дикарь. Мужчины лишь махали рукою, чего, мол, обсуждать им мысли вождей своих, виднее каждому из братьев, как поступать с юношей, а бабы только охали да ахали, ведь ведали, зачем провожают обряженного молодца в лес. Говорили они дочерям своим: «Идет это юноша на подвиг ратный—бороться с медведем злющим как сам Чернобог» и заливались девушки горючими слезами да приговаривали про себя за злую судьбу и нрав жестокий вождей. Ох, как злы были в такие моменты матери их, позволяли себе даже вдарить по дурной голове заплакавшей дочери: «Совсем страх потеряла, слова вождей поносить?!» Юноша же стоял ни жив, ни мертв. Старые переживания перестали открыто терзать его, но все так же больно отзывалось в мыслях скорое возвращение к густым кронам. Лес протягивал к нему лапы огромные, полные острого лишайника. Тянулись они к нему взять в хват неразрываемый да пожрать целиком, без сожаления. Билось сердце юноши подобно кузнечному молоту—часто и сильно. Но сдержал переживания свои, ведь столько людей обступили его. Братья явились в самом ярком виде, блистая в новых одеждах и сверкающей стали. Начищенные добела кольчуги да пластины стальные на плечах и коленях делали их подобными воинам, сошедшим с древних преданий. Плечи Кия покрывал длинный плащ, обшитый куньим мехом. Седую голову его венчал высокий шишак. Щек и Хоринф шли по обе стороны позади брата, облаченные в вареную кожу, поверх которой наброшены были алые свиты с широким воротником, за которым виднелась белая ткань рубахи. Не отличить было двух младших братьев друг от друга, только широкая улыбка и светлые зубы отличали Хоринфа на фоне сдержанного, всегда собранного ко всякому делу Щека. Они шли по большой улице в сторону ворот, где с ног на ноги метался юноша. К ритуалу успели хорошо подготовиться, в этом молодец убедился, стоило дружине отворить массивные ворота. За ними стояло четыре могучих идола. Неподалеку от них, усталые и в поту стояли рабочие в бурых одеждах. Жилы на их руках вздымались полноводными линиями. Все в виде их говорило о большой работе задолго до прибытия основных лиц, ведь грубые ветви в будущий костер были наброшены, могучий вол стоял неподалеку от жертвенника и хрипло дышал огромными ноздрями. Усталые, но по мановению руки Кия готовые они вновь прийти в бурное движение. Только жрец был расслаблен; его сухие руки иногда проходились пальцами по вискам, а глаза крепко сжимались. Народ двинулся следом за братьями. Кий легко улыбнулся юноше и жестом указал ему следовать за ними. Юноша выискивал в толпе Лыбедь. Она была чуть позади в сопровождении множества девушек в белоснежных одеяниях, таких тонких, что разорвать их могло даже самое слабое дуновение. В руке Лыбеди был венок из ландышей и рябины; белые цветки и алые плоды казались испачканной в крови тряпицей. Она не обратила внимания на юношу и полностью была погружена в молчаливое раздумье, только девушки-служки слабыми движениями отводили зазевавшихся людей иль просили слабыми голосками не волновать Лыбедь сейчас. Юноше было достаточно ее тихого присутствия и страх отступал, словно окропленный очистительным дымом. Братья остановились у жертвенника. Вол забил копытами сильнее и со всего размаху боднул головой в бок. Острый рог пронесся совсем близко к держащему его мужчине, но не сумел разорвать лица раной. Юноша почему-то представил обратное и красными струями воображаемая кровь потекла по истерзанному лицу мужчины, пока не впиталась в землю. «Прочь, дурные мысли!»—одернул молодец себя. Тут Кий выхватил из ножен клинок. Его острые грани заблестели на солнце. Щек и Хоринф перехватили из рук мужиков буйное животное за рога. Вол завопил почти человеческим воплем, а челюсти его то открывались, то сжимались с невероятной силой. Белая слюна закапала по грубой шерсти. Меч вонзился в шейный хребет животного, рассек позвонки с влажным хрустом. Сталь вонзалась в мясо туго, натягивая на себя крепкую кожу и шкуру. Вол завозился по земле, пока тяжелая судорога не хватила ноги его. Живот часто раздувался, ловя последние вздохи жизни. Сиплый хрип с кровавыми каплями стекал с губ животного. Из ограды зубов его выпал синюшный язык. Желваки загуляли по лицу Кия и вот огромная голова сорвалась с тонкой полоски кожи и пала возле жертвенника. Люди вокруг радостно закричали. Радовались они еще сильнее, когда голова, насаженная на копье, озарила кровью каждый из идолов и алые реки потекли по дереву. Юноша шумно выдохнул, сбивая накатившее на него отвращение к предсмертной агонии животного. На него пристально глядели мертвые глаза, чьи серые зрачки потеряли всякий оклик к жизни. —С его смерти начинается моя жизнь,—слабо высказал только юноша, когда Кий обратился к юноше.—А кровь должна питать мои силы. —Прежде всего это дары богам, чтобы испытание твое завершилось благополучно,—сказал Щек, пока жрец развязывал у огня тюки пахучей травы.—Подойди к нему,—указал в его сторону он,—нужно освятить твой кинжал. —Почему же кроме кинжала мне не дали иного оружия?— бросил юноша. Кий сердито выдохнул, а Хоринф только усмехнулся и хотел вмешаться, но его оборвала Лыбедь. —Помнишь воеводу у палат Киевых?—юноша только согласно кивнул. Недовольный лик старшего из братьев пригвоздил язык молодца к небу.—Это его дар. Этим кинжалом он свалил множество врагов. —Но ведь он умудренный битвами воин, а я обычный отрок. Одежды мои сильны, но медведь легко заломает меня,—почти умоляюще смотрел в глаза девушки юноша.—Прошу дайте мне хотя бы латы какие на плечи и ноги, иль меч крепкий,—уже лихорадочно взмолился юноша. Лыбедь отвела взор в сторону, словно смотреть в перепуганные глаза молодца ей стало стыдно. Не такого поведения ждала она от юноши, полного жизни на пиру. Грубую тираду Кия предопределил Щек. Он положил руку на плечо юноши и развернул к себе, глядя в самое нутро юноши. —Проходимец ты в краях этих, снарядишься оружием да броней и подумаешь: «Зачем мне люди эти, пойду искать себе славу в местах других». А может и того хуже—пойдешь разбойничать в лесах. —Нет!—бросился было разубеждать Щека юноша, но мужчина крепко взял его за руку. Взгляд его смягчился, глаза, до этого такие холодные и чуждые, добро прищурились, а губы уголками растянулись в улыбке. Успев шепнуть только: «Боги с тобою. И мы с тобою», провел его к жрецу, как можно дальше от толкующих между собою братьев. —Ишь ты,—зашептал Хоринф Кию на ухо,—каков щегол. Крылышки еще не окрепли, а высоко метит. —Коль способен он предстать пред нами в величие своем, пускай принесет к ногам моим шкуру медведя. —А если помрет в его лапах?—резко бросил Хоринф и заискивающе зыркнул. Кий только промолчал. Его взгляд задумчиво глядел то на тонкую спину юноши, то на вздымающееся высоко пламя жертвенного огня.

***

Сухие руки забрали ножны. Короткий, немного кривой клинок вырвался с легким стрекотом. Маленькие трещинки то тут, то там очерчивали серыми ранками сталь. Значит, долго и храбро послужил этот кинжал своему хозяину. Рыхлая кожа на рукояти слезала чешуйками. Старое, но испытанное сотней боев оружие. Старик окунул кинжал по рукоять в огонь. Страх объял юношу стоило руке жреца погрузиться глубже в пламя. Не рука это была, думал юноша, а каменное изваяние, коли не трогал огонь ее и не обращал в ничто. Не раз видел молодец последствия трудов молний в лесу: разорванное на обе половины дерево горело ярко, а после, заброшенное, глядело истлевшей макушкой в небо. Щек подошел к молодцу ближе. Его тоже интересовала уверенная работа старца. Увидеть страх юноши ему не составило труда. Он тронул его легонько рукою. Внимание молодца переместилось с удивительного события на Щека. Тот шепнул лишь губами, не издавая ни звука: «Не сгорит» и велел смотреть дальше. Рука вышла из пламени целой: ни единого ожога не изранило кожи старика. Кинжал, лезвие которого раскалилось до красна, передано было в руки нового хозяина. Божественный огонь не сошел с оружия и питал клинок гаснущими медленно искрами. Ранки на лезвии сверкали реками пламени, изображая невероятной красоты узор. Юноша дернул руку от горячей рукоятки. —Не убирай!—приказал жрец,—дай огню Перуна перейти в чресла твои! Не верилось, что этот щуплый старик во хмелю смеялся над ним. Суровому голосу юноша не посмел сопротивляться: длинные пальцы вновь ухватились за рукоять. Из-под кожи потянул пар. Ладонь стала болеть невероятно, но разжать хвата молодец не посмел. Старец одобрительно кивнул. Вторил ему шепотом Щек: —Ожог пройдет, а сила останется. Иди, юноша, и вернись с победой.