У двух рек: Днепр

Лес встретил его не так разочарованно, как казалось юноше. Мгновения разлуки не обошлись ему жестокими испытаниями: все также приветливо дул ветер высоко в листве, порхали вокруг маленькие рядки мошкары, да слышались в самых далеких закромах слабые насвистывания. Не помни всех проведенных в среде дикой дней, подумалось бы юноше пустыми волнения ранние. Вспомнил юноша умелую работу столяра в Киеве, как неведомы ему тайны жизни дикой, так и юноше хотелось поверить в приятную молчаливость леса. Как жаль, что все это было лишь разминкой пред большими лишениями. Пищи при юноше было на первые дни ночевки: пчелиные соты, вареная репа да кусок зажаренного в травах мяса. От мешковины на поясе источался приятный запах, что хоть сейчас садись на привал. В нос ударили воображаемые частички питного меда и приятный запах смолы. Вспомнил юноша теплые и дымные залы палат и стало ему еще тоскливее. День проходил в легкой полудреме. Лесу была безразлична судьба юноши, а последнему не хотелось волновать раскаленные мысли будущими вызовами. Пока он только зачаровано ходил средь стволов дерева, обводил их взглядом и пытался запомнить в мельчайших подробностях. В траве в овраг соскочил кузнечик; тихо зашуршало на глубине, вторя стрекоту насекомого. За расщелиной вслед за уходящим на запад солнцем темнела глушь. Словно набросил человек темную ткань—так резко и быстро опускалась эта темнота, захватывая все больше некогда светлых земель. Не хотелось юноше оказываться в мраке наступающем, где обострялись чувства и, до этого самые слабые, шорохи да звуки отдавались набатом в сердце, а кожа горела мурашками. Холодный ветер понесся с восточной стороны. Руки затряслись лихорадочно. «Только не назад, только не в холодную глушь!»—подумал юноша и побежал за убегающим солнцем. Светлая завеса убегала быстрее. Догнать ее было с каждой минутой все труднее и труднее. Даждьбог гасил мировой очаг слишком быстро, не давая сил и времени юноше поспеть за угасающими лучиками жизни. За волосы цеплялись черные лапы ночи. Он выхватил из рук кинжал и попытался ударить невидимого врага, да только темнота не может истечь кровью, не способна стенать от боли или испытывать ее—она летела быстро, неминуемо, будто предвещая скорые ненастья. Холм резко опустился под ногами. Взору открылась низенькая долина, сплошь и рядом усеяная сотней тысяч деревьев. Не успел юноша подготовиться к внезапной перемене в дороге; он резко подался вперед и покатился вниз, задевая могучим телом каждую кочку, разрывая кожу брони. Сучки впивались в тело подобно жалу пчел, камни лупили по бокам до синяков. Глухой удар пришелся в грудь; ребра разбило тупой болью, а вместо дыхания из груди выбирался хриплый рев. Слова проронить без оглушающей боли было невозможно, а потому стенал он в немом крике, из последних сил удерживая предательские слезы. Темнота опустилась полностью. Власть Чернобога восторжествовала. Ветки загорелись множеством пар глаз, захлопали крылья сов и завыли волки. Первые звезды ожили на небосводе, только редкие облака закрывали их временами полупрозрачной дымкой, что не могло не радовать юношу. «Хотя бы не будет дождя». Было настолько больно, что дышать становилось трудно. Пояс не отягчали теперь никакие предметы, но это и не было важно сейчас. В голове юноши вились мысли о сломанных ребрах и пронзенных их обломками легких. Холодный пот выступил на спине. «Нет сил мне идти искать ножны иль мешок. Дождусь утра»—и сморенный болью он уснул долгим, болезненным сном. Пробудился он от капель легкого дождя. День уже начался, но из-за тумана и белых, подернутых золотистой вуалью туч и темной пелены на глазах нельзя было сказать об этом уверено. Кашель сорвался с губ юноши—слабый и противный. Голова побаливала, ведь отдохнуть не получилось совсем. Руки слабо уперлись в землю и подняли тело, после юноша встал на колени и попытался выпрямиться. Грудь все еще болела и пред глазами все мутнело. Стоять прямо не получалось, даже расправить плечи ему было невыносимо трудно и он, сгорбленный, стал осматривать местность вокруг. Ножны лежали под корнями дикой малины. Нетронутые ни дождем, ни зверями, орлики на боках все также гордо расправляли крылья в попытке воспарить. Он закрепил оружие на пояс, пару раз промахнувшись. Живот неприятно затянуло, нужно было срочно найти еду. И он нашел ее—разорванный когтями кусок тряпицы. Вокруг нее растворялось в мокрой земле множество следов, но внимание юноши привлекли большие, размером с его голову следы с длинными пальцами, чьи когти вздыбили землю четырьмя рытвинами. «Медведь»—подумал юноша и снова холодный пот проступил на лбу его. Теперь он смешивался с каплями летнего дождя и холод разбежался по телу. Не скрылось от глаз, как жадно медведь объедал его пожитки. От сот не осталось и следа, только разжеванные восковые куски валялись средь раздавленной малины. Медовые капли смешались с грязью самым кощунственным образом, поступать так с пищей нельзя было, но прикажешь ли дикому зверю вести себя иначе? Куски мяса на кости были объедены с тем же старанием. Раздробленные кости с вытекшим костным мозгом лежали неподалеку обломками. Медведь съел ровно столько, сколько ему надобно, а остальную часть в назидание уснувшему юноше разгрыз почти в кашицу, словно намекая: «Берегись, отрок, худо придется тебе в моей пасти». Тело юноши прошибла дрожь. Коли был зверь здесь и всю ночь пировал его пожитками, то не мог уйти далеко. Бороться с ним в полном разбитии и голоде не представлялось юноше возможным. Скорее челюсти зверя перегрызут ему хребет и выпьют из него жизнь, чем юноша сумеет даже проткнуть толстую шкуру зверя. Он схватил руками голову и судорожно соображал. «Он был здесь. Следы ведут в глушь. Куда-то далеко». Повадки медведей юноша знал. Это мудрые звери, которые наделены силой Перуна с лихвою, но и не обделены умом Велеса. Могучими лапами они могут валить сухостой для берлоги и ломать добыче кости в равной степени сносно. Но бессмысленная жестокость им чужда; желание бодаться с человеком, тем более даже при самом слабом оружии, уступает разумному стремлению скрыться из виду иль наблюдать внимательно со стороны. И хотя знал юноша, что медведь этот свойств необычный: огромный, да еще и шатун, но верил в умную натуру его. Шатуны ломают людей без задней мысли, не думая о возможности погибнуть под умелой рукой воина, но и им не чужды размышления над лучшим способом убить противника. «Коли он не видит меня, то и опасаться нечего. Я выслежу его! Как раз мне хватит времени вернуть силы после падения». Так начались долгие мгновения пути юноши по следам. Где-то они расплывались средь грязи, травы, мха, сухих веток и лишайника, а временами были настолько хорошо видны, что все мышцы юноши натуживались, а из ножен вмиг извлекался кинжал. Только слабый топот в стороне, шелест веток и свое тяжелое дыхание чуял юноша, ничего более. Лишь спустя время, под палящим в полуденном положении солнцем понял он, что все трески, все шорохи и шепот—не более, чем игра его голодного разума и набегающее на него одиночество. От первой проблемы юноша разделался сухими кореньями да сочными ягодами, но избавиться от наступающего безумия он не мог. Уже к вечеру, когда не было рядом ни зеленых ветвей, ни ясной дороги, а только серые закрома лесных опушек и кривые, лысые ветви, стал юноша говорить с шелестящими зарослями да ночными птицами. —Видите вы, как тяжело мне становиться,—сыч зашушукал насмешливо.—А вы только смеетесь надо мной. Не хотел я возвращаться сюда, а вы ждали меня, чтоб сильнее указать на мучения мои и посмеяться. Так вот не бывать этого!—выхватил юноша кинжал и стал разить все, что видит вокруг. Движения были смазанными, будто танцевал молодец, а не пытался бороться.—Только подойди—зашибу! Не видали вы еще удали молодецкой! Силою одолею вас! Сухая кора трещала ему угрюмо, ветер освистывал каждый его новый выпад, а сыч смеялся еще заливистее. Из слов его всплыл в голове образ Лыбеди. Ее тонкие руки гладили его по макушке, а вместо леса словно вырос Киев пред глазами. Слышал, как хвалит она безмерно и стыд растекся по лицу юноши. «Как не понять тебе, упрямец, что на тебе перстень богов. Неужели не чувствуешь этого?» А юноша вновь и вновь отвечал ей скромно: «Пусть даже боги наделили меня красотою большой—не буду я бахвалиться ею. Ежели сила во мне большая лежит—все равно не стану хвалить себя чрезмерно». И стало так стыдно юноше. Одиночество теперь не только тяготило его безумным желанием заговорить хоть с кем-нибудь, но бросило его в пучину пустого бахвальства. Руки стали как две гири, а во рту разгорелся самый настоящий пожар. Грудь заболела сильнее, а в животе стыд разгорелся горячей водою. —Какой я дурак!—юноша сел у подножия ствола.—Вот и приплыли. Не хотел я бахвалиться лишний раз, знал цену гордыне. И что же сделал…—пальцы тряслись, словно движимые ветром. Зубы стучали, а холод забрался под самое сердце.—Вспомни слова свои, вспомни! Пустое это! Соберись с силами и не хвали себя более, пока не бросили тебе боги большего!—лихорадочные мысли забились сотнями голодных мух в его черепе. Ладони подкосились, опали безвольно у тела. Глаза заволокло усталой пеленой. Он замолчал. Замолчать казалось ему более мудрым решением. Вместе с тишиной настигла юношу благодатная дрема. Глаза постепенно закрылись, однако он нашел в себе силы не провалиться в сон столь быстро. Содрал с дерева он ветви, взбил их ногами, пока не изломал для удобства. Исхудалое за два дня тело он прикрыл плащом и обхватил талию руками, чтобы тепло не уходило из засыпающего тела столь быстро.