У двух рек: Днепр

Весь путь не мог Тихомир прийти в себя. Столько всего произошло. Время потеряло счет и значение. Сколько он ходит кругами в лесных чащах? Тихомир и сам бы себе не ответил. Ему не давала покоя нелегкая судьба девушек. Как их еще совсем юные тела перестали принадлежать им, как неизвестные поволокли их против воли прочь. Неведомо было юноше, что таким образом может происходить средь людей, потому еще безумнее звучало предложение об обычности подобного. "Насилие называть это обычаем, а поругание—честью. Да уж"—только и нашел что себе сказать Тихомир. Под звездным небом, среди разрытых кабаном кореньев, думал Тихомир: сколько еще таких безумных обрядов можно повстречать? Как много прячет завеса глуши перед ним? Сколько ни бродил юноша, а встречать подобного не доводилось. Он вообще людей немного видел, но в голове, на самых задворках разума, думал он—не поступают с девушками таким образом. —А ведь и правда,—сказал юноша вслух,—я так мало видел. Но так много знаю о вещах, мне глазами не встреченных и ушами не слыханных. Кто же знать может, дико ли поступали те отроки иль нет? Людей много может быть на свете. Боги создали добро и зло, но многих разумом не наделили. Как знать, может в безумии многие люди творят подобное, как делали их отцы и деды, и не считают это злом? Но на вопрос никто не ответил. Сыч перестал смеяться. Он вообще перестал издавать хоть какие-то звуки. Порою тишину прорывали завывания волков вдалеке да шелест, так привычный уже Тихомиру. Не мог определиться до конца юноша как относился он к диким краям. Еще пару дней назад в теплых палатах он до дрожи в ногах боялся встречаться с диким простором вновь. А что теперь? Лежит себе в притоптанной листве и в ус не дует, знай задает вопросы в молчаливую пустоту. Не понимал себя порою юноша. "Чего тогда вопросы такие задаю, коли себя понять не умею?"—он вынул из колчана стрелу и стал вертеть ее в руках. Сон не шел совсем. Он не сумел отыскать еды за весь день. Вокруг не было никакой съедобной ягоды, а есть кору ему стало настолько больно, что временами с кашлем он выхаркивал капельки крови. "На голодный желудок долго думается"—рассудил про себя Тихомир. Он вновь зацепился мыслью за события у реки. Вновь перед глазами пронеслись красивые девушки, их звонкий смех и совсем непристойные для них шутки. Как мужики у колодца иль пастухи на лугу говорили, право слово. И как быстро их радость сменилась печалью. "Коли отрок мне не соврал и правда принято у них так давно, с чего перепугались девушки? Не ведали ли, что подстерегут их?" Ничего внятного себе ответить он не мог. Звери да природа дикая ему не отвечала—у кого еще было спросить за зверские обычаи, как ни у дикой природы? Но она молчала; повадки зверей, которых видел юноша ничем на случившееся не были похожи, а иного предположить не получалось. Любопытно было до дрожи. "Если я встречусь с Волком еще раз, обязательно спрошу". Сон слегка припорошил глаза, но даже не думал закрывать их. Все мутилось в усталом тумане, да разум не спешил засыпать. Самое поганое время, когда сон не идет, а мысли копошатся в голове как мыши. Смятение долго не давало ему покоя. Тихомир изрядно забеспокоился до бессонницы. Так можно всю ночь просидеть и наутро сил не останется совсем. Вспомнил вдруг он короткие молитвы, которые пели пастухи на лугах, когда ранним утром выходили пасти скот. Не любо было идти им в утренние сумерки без этих слов—была крепка вера, что с ночи еще не убирались прочь духи тьмы. Тихомир принялся произносить короткие молитвы. Точного текста он не знал, а потому говорил о том, что волновало его в первую очередь. —О, боги и духи земли моей! Защитите меня от злого взгляда и сглаза, лихой руки да смерти лютой. Не оставьте меня в самых далеких краях, утолите голод и жажду мою и выведите меня из любой напасти. И да исполняться чаяния мои под вашим постоянным взглядом. А сам разрывался от сотни подозрений. Не было у него земли своей, но просил у нее о помощи. Хотелось верить, что после коротких мгновений с людьми киевскими успели духи их предков прилепиться к нему, запомнили его добрый лик и искреннюю любовь к их земле. Он повторил молитву несколько раз. Ветер у ног затрепетал. Мятая трава стала восставать прямо. Деревья вокруг зашуршали множеством звуков, совсем тихих, почти неуловимых, похожих на шепот. Только этот шепот и раскатывался всюду; не было слышно звериных воплей, шума ручья далеко-далеко и уханья филина. В последний раз под такие звуки к нему явился Волк. Надежда на встречу с ним несколько расслабила. Тихомир позволил себе прикрыть глаза и попробовать погрузиться в сон, да только всякое стремление к нему быстро исчезло. Ветер стал совсем студеным. С дерева сорвалась ветвь. Грузные шаги зашуршали то тут, то там. Ветка треснула надвое. Рядом с Тихомиром стала пригибаться трава, словно кто-то стоял на ней. Ветви расступались в невидимом движении. Юноша напрягся, попытался натянуть лук, но он воспарил в воздухе вместе с колчаном. Стрелы посыпались, а оружие воспарило в сторону старой коряги. Горло Тихомира пересохло. Кожа стала подобна грубой рубахе. Ночная темнота опушки озарилась белым светом. Из под земли, сквозь щели в коре, из под камней, оврагов, трухлявых пней и с самого неба спускались вокруг юноши множество маленьких точек. Подобно тополиному пуху они парили к нему медленно, оседали на земле и горели слабым светом, совсем не обжигая. Одни облепили колчан с луком. Их мерцающие огоньки походили на множество вшитых в кожу колчана отполированных жемчужин. Они вились вокруг юноши спиралями, вздымались вверх и снова падали. Многие старались осесть на ноги и рукава одежд юноши, но он спешно прятался от их прикосновений. Вдруг огоньки заискрились голубоватым пламенем и Тихомиру показалось, что колчан сгорит и начнет обугливаться. Но ничего не произошло. Бледный от ужаса, в окружении их, Тихомир казался совсем мертвым. Вскоре вся полянка заполнилась огоньками. Шептали они подобно человеку; вели между собой тихие переговоры и голоса их имели множество интонаций: от низких и хриплых голосов стариков иль мужчин до высоких и пронзительных женских и детских. —Кто этот человек?—спросил один огонек и пронесся совсем близко от лица Тихомира. —Что он здесь делает?—вторил другой. —Почему он зашел на чужую межу?—отозвался третий, и вопрос этот ударил набатом по голове юноши. Он был на чужой межи, на чужой земле. За это ему угрожал смертью Волк. Помочь Тихомиру могло очень немногое. Юноша попытался разжать сухие губы, но рот его не слушался. Язык и вовсе превратился в трухлявое полено. Кадык вздымался от попытки сглотнуть твёрдый ком в горле, застрявший вязкой трясиной. Глаза лихорадочно двигались, пытаясь уловить каждое движение огоньков. Ничего подобного юноша никогда не видел. Пламя стягивалось все сильнее. Вскоре стало касаться носок его обуви. —Предки земли моей! Боги! Прошу, помогите мне на чужбине! Защитите от злых духов! Не дайте духам чужой межи причинить мне вред! —Ты на межи чужой,—захрипел, как старая коряга, голос из темноты.—Тебе никто не поможет. Серые глаза метнулись глядеть в темноту. Огоньки расступились. Сквозь деревья стало выглядывать нечто. У него была длинная как ствол дерева голова, с горящими в ней двумя красными глазами. Рот, гибкий как только что отваренная кожа, открывался и обнажал черные зубы. Вместо языка у него болталась длинная бурая гусеница. Костлявые руки с огромными когтями касались деревьев и царапали их до сердцевины. По локтям чудовища бежал древесный сок, словно кровь. Тело было одето в богатый кафтан; на шее болталось ожерелье из человеческих зубов. Запахло разложением. Чем ближе становилось древесное лицо монстра, тем сильнее кружилась у Тихомира голова. В свете огней смог разглядеть юноша почти человеческие черты существа. Все лицо его было обтянуто кожей, только руки до плеч представляли собой обнаженные кости, покрытые в некоторых местах толстой корою. Едкий запах заструился изо рта монстра. Тихомир от смрада чуть не потерял сознание. Существо опустилось пред ним. Сковывающий страх не позволил отвести юноше взгляда. Вопросы вокруг повторялись: Кто он такой? Откуда? Почему пришел сюда? Все это было неважно. Одно дыхание существа оглушало так, что весь мир казался мертвым. Только это чудовище существовало здесь и дышало гнилым мясом. Оно раскрыло губы. Язык вывалился. —Как посмел ты оскорбить обычаи древлянские?!—сиплый, хриплый вой обратился к юноше, затрещал старой древесиной. Лицо монстра приближалось. Оно почти вплотную прислонилось к юноше. Гусеница вместо языка взобралась на плечи и стала покусывать его кольчугу. Тихомир не нашелся, что ответить. Кровь совсем отлила от головы. Необычайный холод ощутил юноша. Голова заболела от смрада. Губы затряслись и посинели. Чудовище хватило его огромными когтями. Красные огни всматривались в душу Тихомиру. —Отвечай!—прошипело существо. Но юноша его почти не слышал. Душа готова была выбраться из тела. На месте когтей полопались кольца; разорвалась вареная кожа. Предплечья юноши почувствовали острые касания. Тихомир попытался ударить чудовище. Силы покидали его вместе с новыми выдохами монстра. Света за его спиной стало совсем не видать: огоньки полетели врассыпную. До увядающего разума Тихомира долетел пронзительный рык. Это кричало не чудище. Оно рассыпалось пред юношей сухими головешками, палой листвой, множеством молей и улиток. Среди этого мусора гасли два уголька. Тихомир вдохнул свежий воздух. Все мутилось вокруг. На колчане еще гасли последние голубые огоньки. А впереди, опустившись на лапы и громко рыча, направлялся к нему огромный, черный медведь