У двух рек: Днепр

Волк проснулся от тихих вздохов и недовольного бурчания. Солнце совсем взошло и высоко поднялось на небосклоне. Наступил полдень. "Как долго проспал, однако"—подумалось древлянину. Усталость за вчерашнюю ночь неплохо сморила его. Раненый Тихомир умудрился после всего случившегося встать раньше него, так и начать чем-то заняться, судя по частым ударам. "Ударам? Ну-ка что он там творит?"—пронзила осознанием мысль Волка. Он быстро распахнул глаза. Перед ним представилась веселая картина: еще вчера стенающий от дикой боли и слабый Тихомир тыкался кинжалом в тело бедного медведя. Так сразу и не скажешь, чего добивался юноша, но стоило Волку заметить черный лоскут в руках юноши понимание достигло разума древлянина моментально. Даже возмущаться не хотелось от украденного у него из под носа кинжала. Неумелые движения, частые падения из-за неподдающихся сухожилий и тихие ругательства заставили Волка хихикнуть. Новое падение, да еще головой в грязное брюхо зверя и последовавший вопль отвращения заставили Волка засмеяться в голос. Надо скорее отвлечь усердного Тихомира. Если не шкуру испортит, так сам изрежется. Только подойдя к юноше Волк понял, что все это время он пытался снять шкуру, держа оружие в левой руке. Отсюда и можно объяснить неумелое поведение. Множество мелких порезов красовались на побуревшей плоти медведя. —Так, хватит заниматься ерундой,—смеясь сказал Волк. Юноша дернулся, острие кинжала затряслось на мгновение. —Мне нужна шкура, а я проспал очень долго. Работа затянется до вечера. —Она затянется еще дольше, если ты продолжишь мучить бедное животное. Дай сюда. Тихомир был так разбит такими словами, что отдал оружие без лишнего сопротивления. Острие как по маслу врезалось под шкуру, срезало ее уверенными движениями. Кровь уже помаленьку свернулась и осела на стали склизкими каплями. Второй рукой Волк оттянул лоскут сильнее и заводил кинжалом активнее. Отточенными движениями Волку удалось стянуть шкуру с плеч медведя до середины брюха. Тихомиру было стыдно. Надо же так опозориться. После потери кинжала Тихомир перестал смотреть за усердной работой древлянина, ушел к кострищу и принялся водить пальцем по золе. —Ты зря ушел. Поглядел бы на работу, может научился чему. Тихомир нахмурился. Обидно до слез. Мало того что осадил вначале, так теперь еще и смеется. —Нет, ты сам справляешься,—только ответил юноша. Даже смотреть туда не хотелось. Стыдно. Очень стыдно. —Давай, иди сюда! Мы оба медведя свалили. А то всю добычу себе заберу. Волк блефовал. Его губы все это время украшала широкая улыбка. Только страх остаться ни с чем заставил Тихомира встать с места и наблюдать за рукой более внимательно. Задетые гордость и стыд не позволяли юноше усваивать внимательно полученные уроки. Когда шкуры была снята с лап и оставалось только освободить от черного меха бедра зверя, Волк вложил юноше в руки сталь и сказал: —Твоя очередь. Ты же внимательно смотрел? "Еще бы"—с досадой произнес Тихомир. Получалось у него из рук вон плохо. Но Волк не тревожил его теперь. Взгляд древлянина смеялся. Превосходство играло во взгляде мужчины,только высказывать это вслух он не хотел. Достаточно было с них ссор, тем более мужчина успел проникнуться к юноше доброй снисходительностью. Это тонкое равновесие совсем не хотелось рушить. Да и Тихомир не спешил просить помощи. Он рассудил—лучше совершить множество ошибок, но научиться, чем позорно просить помощи. После наблюдения за поведением Волка нельзя было не понять общий принцип работы. Лоскут за лоскутом шкура слезала легче, а бурая плоть все меньше подвергалась нечаянным ударам. Обстановку решил разрядить Волк. Слишком уж сильно ходили желваки по лицу юношу. —Вроде в лесу долго жил, а шкуру снимаешь не очень хорошо. —Мне без шкур жилось хорошо,—соврал Тихомир. Черный лоскут мягко отсоединился от плоти. Юноша радостно улыбнулся.—Смотри, уже лучше отходить стала. —И хорошо.—Волк замолчал, пытаясь уцепиться за новую тему для разговора.—Хотел тебя спросить еще давно—откуда ты? То есть, что за племя тебя приютило? Тихомир задумался, но от работы не отвлекся. А правда, он даже не спросил, как именует себя народ, его приютивший. Снова стало стыдно перед древлянином. —Они не представились. Только приютили меня. —Вот тебе раз,—хохотнул Волк,—что же это за люди такие добрые. Просто приютили. —Вот такие хорошие,—буркнул Тихомир. —Врешь ведь,—поймал его Волк. Его большая пятерня легла на чистую плоть зверя. А что было на это отвечать? Будь Тихомир грубее—высказал бы все неудовольствия в поведении Волка, может даже смело обвинил древлянина в вездесущности. Только юноши на подобные речи уверенности не хватило. —Древляне считают что ложь—худший из позоров,—нахмурился вдруг Волк.—Ты сильный духом юноша. Я тебя за это уважаю. Поэтому не смей больше позориться предо мной. —Почему, я же... —Потому что!—грозно прервал Волк,—Ты еще молодой, а уважение соплеменников—самая лучшая награда. Не растрачивай ее попусту. Если тебя не тронул ни я, ни духи этой земли—значит есть за что, значит тебя уже здесь уважают. Тихомир особенно сильно ударил кинжалом под кожей. Вот тебе раз. Оказываться ему удалось выжить благодаря чьему-то покровительству. —Стало быть тот огромный монстр—дух твоей земли? —Ты про чура? —Не знаю как его зовут, но это было огромное чудище, похожее на огромную корягу, под которой скрывается человеческое тело. Волк дернулся слегка. Мурашки пробежали по его коже. —Да, это был он. Он что-то сделал тебе? —Нет, но, видно, лицезреть меня он был не рад. Меня еще обступило множество голубых огоньков. Они плясали вокруг меня, пытались колчан лука взять, но не получилось. Когда появился медведь, все исчезло. —Так значит, чур навел на тебя медведя?—крикнул Волк. —Почему? Ты же говорил что зверь меня долго преследовал,—Тихомир посмотрел на Волка. Кинжал был отложен неподалеку. Древлянин отер пот со лба. Глаза его покрыла едва видимая дымка страха. —Эти огоньки—духи предков. Наши прадеды и прабабки. Они наблюдают за происходящим. Если ты жил долго в лесу, то наверняка видел блуждающие во тьме огоньки,—Тихомир только слабо кивнул.—Вот, это духи предков. Боги создали их огоньками, чтобы они освящали путь заблудшим потомкам на лесных тропах. Они безобидны, но могут навлечь беду на лихих людей. Волк перевел дыхание. —А огромная коряга—это чур. Воплощение прародителя всего племени. Его опаснее всего встречать людям не отсюда. Духи предков могут призвать на помощь чура и тогда бежать будет бесполезно—дороги не перейти, леса конца не увидеть. Еще больше они раздражаются, когда человек поминает добрым словом духов своей межи. —Почему?—слабо спросил Тихомир. —Потому что врагов в них видит. На его же землю зашли,—бросил небрежно Волк. Тихомир только воздал благодарность всем богам, что обошла его печальная судьба иного путника. Никак не выходили из его памяти горящие глаза чудища, кривое и сухое тело, из-под которого, словно кровь, бьется черная смола. Юноша вновь вернулся к работе. Оставалось всем немного. Поскорее бы закончить с делами и вернуться в родные края. —Если уж ты видел духов межи моей, то и ты о своих расскажи.—он помолчал, прикидывая, как сказать лучше.—То есть о краях, где ты родился и раньше жил. —А? - рассеяно отозвался Тихомир.—А, про это? Ну, мне нечего сказать,—юноша почесал затылок,—Я же не имею родителей и племени у меня не было. —Это как? —Я же рассказывал, еще как встретились,—устало улыбнулся Тихомир.—Я родился без отца и матери. Племя Кия и братьев его с сестрою меня приняло. Теперь я выполняю испытание, чтобы жить в их пределах. —Понятно,—неудовлетворенно бросил Волк,—но божества покровители же есть у них? —Конечно! Перед Киевом стоят идолы богов: Перун, Велес, Даждьбог и Мокошь. Упомянув последнюю Тихомир расплылся в нежной улыбке. Как матерь предстал пред ним образ Лыбеди. —А город тот—Киев, какой он? Большой?—глаза Волка загорелись неподдельным вниманием. —Ты представить себе не можешь, насколько. Весь он разделен владениями между властителями, и не видно конца и края избам да хоромам. Стоят двухэтажные палаты, кузни, избы да хоромы за высоким частоколом, никто и ничто не сможет проникнуть за крепкие дубовые створы и стражу. Палаты Кия стоят на самом высоком холме; оттуда видно все земли окрестные: как переливается множество народа на улицах, как утопают в зелени самые дальние деревеньки, как за холмами и лесом течет великая река. Там в тихом пределе своем живет Лыбедь—сестрица братьев. Не ведаю я девушки более милосердной, доброй и мудрой. Но я отвлекся сильно,—юноша кашлянул.—Палаты Кия богаты: висят на стенах щиты да оружия ратные. В великих чертогах пируют воины и жрецы с братьями. Питье, сладость которого можно сравнить с медом, подаваемым в божественных палатах, льется рекой по усам и бородам. Играют музыканты на свирелях и танцуют. И нет там одиночества, нет места страху и печалям. Только веселье царит в пределах Кия, словно не в мире людей пребываешь. Рассказ заставил воображение Волка разыграться. Смело пред глазами вырос великий город, которому нет сравнения ни с каким в окрестных землях. Живо представил себе древлянин, какие кушанья подаются пред гостями Кия, как сносно они наедаются и не ведают забот ни о чем. Сердце затрепетало где-то в животе. Сам Тихомир пребывал в воспоминаниях. Хотелось ему снова оказаться среди людей своих. Снова слушать песни заливистые, как поют их протяжными голосами музыканты, и струны их инструментов достигают самых потаенных чувств человеческих. Слушать хотелось их бесконечно, и, внимая мелодии грустной иль веселой песни, улететь далеко-далеко, куда не могла принести человека никакая искра воображения. В мир, где радужным светом переливаются диски разных миров, откуда будет виден и мир человеческий, и чертоги богов и ужасное небытие Чернобогово. Но все это не будет иметь никакого значения, только великая безмятежность под звуки протяжной песни останется в душе юноши. Он вернется в теплые чертоги, когда замолкнут напевы свирели, и Тихомир окажется в новой безмятежности, на сей раз—в окружении такого родного ему народа. Он открыл глаза. Сновидения охватили его на мгновение. Песня кукушки вернула Тихомира в реальность. Пока он находился в диких краях с человеком, который предан ему вопреки всем разумным помыслам. То же отразилось в голове Волка. Только он ощущал неудовлетворение. Не мог представить он человека с земли такой красивой и богатой таким неполноценным. Словно рисунок на бересте художник не довел до конца. Юноша пред ним смелый и свирепый в моменты невзгод, но стоит спасть с глаз пелене животного гнева—становиться более кротким, чем молодая косуля. У каждого из них чего-то не хватало. Но всякий из них стремился оборвать это несовершенство. —Думаю,—прервал молчание Тихомир,—нам стоит поделить добычу. Шкуру я возьму себе наверное, а тушу—забирай ты. Волк помолчал с мгновение. Обмен казался ему справедливым. Коли нужна она ему—пускай забирает. Но расставаться так скоро Волку не хотелось. —Давай я провожу тебя до границ моей межи. Не смотри на меня так, ничего я тебе не сделаю. Просто бывают у нас на земле люди более лихие, чем старые духи. Хуже, чем звери лесные. Тихомир вгляделся в шкуру медведя. Мокрая от крови, она захлюпала рыхло. Тут же пред глазами вспыхнул образ юношей и девушек у ручья. Возник, будто из-под земли, слегка сутулый парень, облаченный медведем. —Конечно!—вдруг согласился Тихомир. Наконец-то он перестанет мучиться пустыми догадками.