У двух рек: Днепр

Они шли старыми тропами. Проносились перед глазами Тихомира воспоминания о произошедших с ними событиях. В груди вновь загорелись старые чувства. Переживания, как тогда, в теплой комнате в палатах. Только тогда он боялся и ожидал самых ужасных событий, а теперь ощущал бесконечную расслабленность. Его не смущала даже тяжелая шкура медведя на его плечах. Жестких мех впивался ему в спину и голову, обводил запахами свернувшейся крови и дикой жизни, но не сбивал юношу ни на шаг. Волк смотрел на это с удивлением и улыбкой. Молодой еще юноша, многое хочется сделать своими силами. Вторя шагам Тихомира, он поглядывал на напряженную под шкурами спину. —Я хотел спросить тебя,—подал голос Тихомир. Из под тяжелой ноши звучал он приглушенно. Древлянин только слабо кивнул. Он всегда так делал в минуты спокойствия. Рассудив правильнее, что повторить надо бы для юноши, не видит ведь, Волк словом призвал Тихомира говорить. —Давече я выслеживал медведя. Наверное за день до встречи с тобой. На опушке я встретил девушек. Он тут же покраснел. —Ну?—только ответил Волк. Он поднял голову и приготовился слушать. Про девушек ему всегда было интересно поговорить. —Они бегали и играли у небольшой речушки. Шутили...непристойно,—шмыгнул Тихомир,—а потом стали сбрасывать с себя одежды и... Тихомир остановился. Ну вот опять эти неприятные чувства. Все тело прожег жар. Видимо шкура слишком сильно прогрела. Да и солнце высоко светит. Щеки залило красными волнами стыда и другого ощущения, совсем еще непонятного. Белые груди, увенчанные сосками словно спелыми ягодами, заставили Тихомира сжать веки так крепко, что в голову ударила боль, а перед глазами поплыли узоры. Волк его остановил. Шатается юноша слишком сильно. Никак перегрелся на солнце. Быстро он скинул с его плеч шкуру, набросил на свои, слегка сутуловатые, и взглянул пристальнее. И усмехнулся криво губами. —Да ты же хотел их, а?—улыбка его стала совсем непристойной. Тихомир отвернулся сильнее, закрыл сгибом руки рот и щеки. На такое дерзкое замечание он не смог ответить. Только на шкуру посмотрел неодобрительно. —Отдай, я донесу. —Донесешь,—передразнил веселящийся древлянин.—Не украду, не бойся. Она твоя по праву. А насчет девушек, ты подумай: красивые, все при себе, да еще нагие. Глазел бы себе в удовольствие, а ты как девица на выданье краснеешь. Странный ты. Теперь и глаза Волка засверкали веселым огнем. Юноша еще совсем. Даже отрок. Не ведал еще красоты женской, не сжимал в объятиях желанную женщину, а про вкушение страстной любви телесной и вообще говорить не стоило. Вон как уши горят. Но юноша вспылил. Позабыв совсем о правилах приличия, он слабо стал ударять древлянина по спине. В любом ином положении сотни раз подумал бы Тихомир над поведением своим. А сейчас только стыд и гнев стреляли из глаз его маленькими молниями. —Да не об этом я! Что ты себе думаешь?! Волк засмеялся так громко, что птицы с деревьев попрыгали в высь. Грудь его подобна была мехам кузнечным—хватал воздух жадными глотками и выплескивал огненной волной. —А о чем еще мог думать ты в тот момент?—и не ожидая ответа усмехнулся.—Эх-эх, Тихомир,—он утер слезы с глаз,—ты еще такой несмышлёный. Вместо того, чтоб радоваться иль прильнуть к ним в игре ты в стороне стоял и краснел. Я ведь прав? Ты и не подумал предстать пред ними в полной красе? —Замолчи, немедленно прекрати такое говорить! Это срам великий! Как можешь ты про нежных девиц...и такое! Я просто... Он задыхался от негодования. Лохматый, он был похож на злого воробья. Вздохнув пару раз глубоко, позволяя ветру забрать злость и охладить вспыливший нрав, он вновь пришел в состояние постоянной робости. Чуть откашлявшись, он опустил взгляд и поравнялся с древлянином. —Я хотел спросить тебя о другом,—Волк все еще ухмылялся. Эту кривую линию на лице Тихомир предпочел не заметить.—Когда они плясали и шутили...их напугал юноша. Он был одет в шкуру медведя. Девицы перепугались и убежали, но в камыше их всех похватали другие юноши. Не встречал я еще обычая такого, равно как и криков таких испуганных не слыхивал. Скрылись похитители в лесу, а юноша в зверином обличье продолжал сидеть там. Волк повернулся к Тихомиру. —Неужели тебя это так волнует?—небрежно вздохнул Волк. Тихомир снова вскинулся. Из-под черных волн глаза древлянина сверкали огнем. —А у кого еще я мог спросить? Тот юноша сказал мне, что древляне так делают. Так скажи мне, как древлянин: угодно ли делать такое людям вашим? Скажи, что правда это иль ложь, тогда смогу я укротить тоскливую неизвестность за судьбы несчастных девушек. Древлянин нахмурился. Глаза внимательно оглядывали юношу с ног до головы, как дивную зверюшку. Грудь тяжело опустилась. Он сбросил шкуру на землю. Тихомир весь сжался. В самом деле дикий волк появился пред лицом его, настолько низко упала звериная голова на человечье лицо, настолько мех серый прижимался к коже древлянина, а глаза все пылали белыми огоньками. —Не понимаю я. У вас не такими обычаями люди невест да жен подыскивают? Тихомир сдавлено сглотнул. —Ну,—он не знал, что отвечать. Ему всем нравом казались такие обычаи ужасными. Ему всем сердцем отбивалась в груди верность людей, принявших его в теплый чертог, что далеки они от такого безобразия. Никто не мог из людей киевских собираться у реки и творить беззаконие. Никто не выбирал,—внушал себе после произошедшего юноша,—невест посредством насилия. Жестокости преследовали Тихомира во все время жизни дикой; по-другому и не могло быть среди зверей, питающихся кровью и плотью мертвой. Сам юноша не раз мог стать окровавленной добычей дикого зверя. И сам часто был подобен зверю, защищаясь от грозных звуков в темноте. Стало быть люди, живущие средь природы, способны на уподобление хищникам. Но не помнил за всю жизнь короткую юноша ни одного зверя, похищающего себе самку таким образом. Неужто человек мог опуститься ниже нрава животного? Созданный богами, мудрость которых впитал по праву рождения от их чресел. Тихомир не знал, правда ли то в Киеве иль нет. Он не смог сказать в отрицание ничего, равно как и привести никакого слова. Ему оставалось надеяться большим сердцем, полным доброты и великодушия, что все встреченные в лесном сумраке события—останутся средь высоких крон. —Ну так что,—оборвал его мысли голос Волка,—ведаешь, как киевские люди семьи создают? —Н-нет,—выдохнул Тихомир. —Тогда зачем злословием покрыл мои давние обычаи? Не ведаешь ничего среди своего нового дома, так смеешь грязь мести в чужой?! Волк распалился. Ему ой как не нравилось когда другие смели осуждать поведения народа его. Губы его обнажили острые клыки—то была крайняя степень злости. Такой гнев испытал древлянин только во время вчерашней битвы. Тихомир опустил глаза. Ему стало страшно по-настоящему. Чего стоило разъяренному древлянину убить его здесь. А добычу присвоить себе и кинжал забрать без лишних проблем. Теперь никакое обещание на нем не лежало. Да и к жестокой расправе все шло, думалось юноше теперь. —Прошу простите меня,—уважительно опустился на одно колено юноша. Волк недоуменно взглянул на него. —Д-да встань,—прошепелявил Волк.—Встань, кому говорю. Тихомир встал. Глаза его блестели страхом. Волк сразу понял, в чем было дело. На поясе тяжестью отозвался кинжал в ножнах. —Ты что, подумал, я тебя прирежу здесь? Ну-ка отвечай! —У-у вас было право на то. —Убери из речи своей "Ваш". Терпеть не могу такое обращение,—сплюнул Волк.—Стыдно тебе должно быть за то что подумал такое обо мне. Мы теперь братья. —Почему?—не подумав, выпалил Тихомир. —Мы медведя вместе убили. Разделили общее дело,—подошел к нему вплотную Волк, сорвал с земли шкуру и сунул ее под нос юноше.—По твоему это из воздуха появилось, по милости перуновой? Не могу я теперь сделать с тобой ничего, но и слов крамольных спускать не стану. Лучше об этом я тебе скажу, чем пред другими племенами позор ты наведешь и жизнью поплатишься. —К-какими другими племенами? Робкий вопрос размягчил Волка. "Ну точно отрок. Какой же он отрок еще!" —А ты думал, других племен тут нет?—Волк улыбнулся. Тихомир снова взвалил на спину шкуру и потащил.—Больше нас намного, чем думаешь. Не одни вы у реки прячетесь. И стал с интересом большим рассказывать: —На Полоте-реке полочане сидят, могучее племя. Есть у них герой свой писанный—Мокроус. Человек сильный, способный и волу одними руками свернуть голову, и две бочки питного меда выпить, не пьянея. Люди их тоже крепкие, во многих делах горазды, особливо в охоте великие мастера. По верховьям рек Волги и Двины кривичи сидят. Я не видел их человека почти, хмурый он какой-то. А сами кривичи все ростом небольшие, прыткие, но уверенные. Да скрытные больно, прямо как богатырь их. С ними еще особливо сидят северяне. Вот они люди сильные и добрые! Не видывал я еще такой удали великой нигде: самые первые они и в охоте, и в пирах, и в игрищах сходятся самые первые. Мало кто может с ними силой тягаться. Богатырь их—Ратибор. Если встретишь его в сече потешной—не сыскать тебе покоя. —Потешная сеча? —И понимать не пытайся,—махнул рукой древлянин.—Пока не увидишь праздник великий, ничего понятно не станет. Надо увидеть один раз сражения среди мужей знатных и могущественных силушкой. И тебе там место найдется, если расстанешься с робостью. —Робость красит людей,—буркнул Тихомир. —И покойников! Волк засмеялся, но продолжил рассказ: —Есть Вышеслав еще. Умнее людей здесь не найдешь. Он витязь вятичей. Тоже народ скромный, прям как ты, но коли задумают какое дело сделать—не оторвешь ни за ноги, ни за усы. Все им по плечу, когда вместе собираются и выходят. Медленные только больно и разгоняются долго, так можно и потерять самое удобное время, а потом биться о стены большие и не достигнуть желаемого. Он остановился. Вздохнул полной грудью, когда покатый холм был ими преодолен. Тихомир слабо улыбнулся. Отсюда он покатился после ужаса лесного. Помнил он только очертания холмов да деревьев, зато боль отдавала по телу как в первый раз. Ее слабые порывы он ощущал особенно хорошо в руках и боках. Не убоись он тогда сильно, не убегай бы от врагов невидимых—не потерял бы ни свертка съестного, ни пути прямого—ничего бы не случилось. "И Волка бы не встретил. Ничего бы не произошло. Древлянин груб и самонадеян, а еще крайне неприличен, но он похоже...хочет дружить со мной?" —Вроде всех вспомнил,—он снова выдохнул и по-дружески хлопнул юношу по лохматому плечу.—Неси дальше ты. Я и так смог холм с этой тяжестью преодолеть. А ты справился без особых усилий. Тихомир только поворочал про себя. Улыбка против его воли исказила его губы. Это ведь первый человек, не считай люда киевского, его вождей и Лыбеди, который не прогнал его. Даже больше—человек дикий, рожденный безумным вихрем жизни лесной, где никогда не знаешь, как далеко зайдет неведомое в грани жизни обычной. И именно он помог ему пережить большую часть навалившихся бед. Он показал ему правила игры в этих местах, которые были известны юноше, но, как оказалось, не до конца. Быть может, сами боги приставили ему человека-воплощение лесной глуши, чтобы понять тяжесть испытания своего и легкость новой жизни? Они молча дошли до пределов киевских. Леса здесь почти не было. Высились первые острия далеких теремков; из-за редкой зелени проглядывались ряды частоколов, дул порыв оживленности и большой работы. Суетливость проступала сквозь природу и указывала дальнейший путь юноше. Тихомир даже не обратил внимание на тяжесть шкуры, так хотелось вернуться в родные края. Но как же Волк? А Волк стоял, переминался с ноги на ногу. Ему явно хотелось что-то сказать, но слов он не находил. Волчья пасть над его головой распласталась по волосам, прижала уши крепко к меху. Он провел рукой по носу, сплюнул в травянистые заросли и снова поглядел на юношу, но слов так никаких и не проронил. "Коли он не хочет говорить, то я начну"—подумал Тихомир. —А все же,—юноше чудилось перед собой два мира: один живой, полный чистоты и понятности, а другой—дикий, необузданный, но способный провести сквозь свои суровые путы, когда ты захочешь принять его правила. Этот мир горел в темных глазах Волка.—Ты не сказал мне правдив этот обычай у вас или нет. —Тебе надо разжевать и в рот положить?—грубо бросил Волк. Тихомир расслабился: значит правда. Стало легче на душе от схлынувших вопросов, но совсем не легче от печальных последствий. —Да так. Жалко их мне сильно. —Такова их природа. И природа юношей. Ты мне будешь особливо должен,—немного помолчав, сказал Волк. Тихомир удивленно вскинул брови. —За что? —За злословие. Я забираю у тебя кинжал. Тихомир хотел возмутиться. Почему, они ведь договорились вернуть друг другу оружия после удачной охоты. Попытался юноша придать голосу суровый тон и ответил древлянину: —У нас же была сделка. Ты обещал вернуть мне кинжал, если все будет хорошо. —Увы, лук мой сломан. Тебе нечего вернуть. А если нечего вернуть, то и нечего отдать. От такой наглости юноша обомлел. Его снова обыграли. При том в его же маленькой игре на выживание. Никакие слова не пришли на ум Тихомиру, только пустая и беззвучная тишина. —Если вновь вернешься ты в леса мои, а ты вернешься,—сомнений в голосе у Волка не было. Он говорил стальной уверенностью,—ты назовешь мне ваш свадебный обычай. И только попробуй не назвать,—зашипел древлянин. —Зачем мне возвращаться к тебе в лес?—хмурился юноша. Волк только махнул рукой. Вновь множество огоньков, переливаясь голубыми оттенками, заиграли по кустам и деревьям. Они не посмели ступить на лужайку и обрисовали на границе четкую линию. Шепот заплясал меж их рядами. Но теперь это был превеликий интерес. Многие радостно привечали Тихомира, тянулись было к нему, но стоило пересечь огонькам невидимую черту они вспыхивали уже алым пламенем, и тлели песком на землю. —Это границы наших межей,—сказал Волк.—Они приняли тебя. Еще после окончания охоты приняли. А стало быть в наши края ты вхож. Чур не посмеет коснуться тебя. —Но зачем мне возвращаться к вам? Ты так и не сказал. —Потому что ты вернешься, а зачем и для чего—мне узнавать не надобно. Таково повеление предков и богов. Их воле нельзя противиться или пытаться понять. —Если я смогу пересечь межу, то почему тебе не пересечь ее? Волк долго не отвечал. Он приник ушами к земле, к говорящим множество отстраненных предложений огонькам. Они облепили его голову справа, закружились вокруг звериного уха и перекладывали невидимыми лапками волосинки. —Предки говорят мне остаться здесь. Я уверен в твоей сохранности на земле моей, но твои духи еще не приняли меня. Мне нет безопасности на землях твоих. Когда-нибудь, а это случится,—он твердо повторяет это,—и я буду вхож на твои земли. Он в два больших прыжка преодолевает расстояние до вековых деревьев. Зеленый сумрак слегка смазал его облик. Тихомиру виделся теперь вновь дикий зверь. Чудо ли—вместо головы человеческой на него глядела волчья, разевала огромную пасть и скалилась большими клыками, но совершенно без злости. —До встречи, Тихомир! И совсем скрылся в чаще. За ним улетело прочь множество маленьких огоньков.