Время выбрасывать камни

      Не поездка, а тотальная катастрофа. Нещадный армагеддон для психики. Просто гребанный ад. Не то чтобы он надеялся на что-то другое, вообще нет. Предполагал разное, предчувствовал худшее, опасливо выжидал, а в реальности столкнулся с масштабами бедствия, о которых и помыслить не мог. Отвратительней всего осознавать, что кроме себя винить некого. Он конкретно облажался, ужасно опозорился, целиком извозился в дерьме, от которого теперь хрен отмоется. Вертящиеся по кругу отговорки не действуют. Самоуспокоение не помогает. А ненависть, направленная на себя же самого, неуемно прогрессирует, разрастается, всецело поглощает так, что невозможно даже вдохнуть хоть крупицу кислорода. В груди отбойным молотом стучит паника, перед глазами туман, в мыслях травмирующая сцена. Он разглядывал полуголое мужское тело. Тело Чон Чонгука, черт возьми! Его безупречно прокачанную мускулатуру. Его замысловатые, сплошь покрывающие руку, татуировки. Его четко прорисованные кубики пресса, и будоражащие воображение контуры того, что скрывалось под эластичной тканью низко посаженных спортивных штанов. Он залип. Зациклился. Забылся. Безрассудно. Непозволительно. Непростительно. И хуже всего — не то, что он был пойман на горячем, а то, что видимое он находил для себя вполне привлекательным. Отсюда и испытываемый им дичайший диссонанс, разрывающая изнутри мешанина чувств. Он не знает, что думать. Не знает, что делать. Как в дальнейшем вести себя. Страх подбивает завести двигатель и нажать на газ, уехать отсюда, умчаться не оглядываясь, выбрать наипростейший путь. Но Тэхён, проявляя стойкость, не поддается, обездвижено сидит на водительском кресле и плотно закрыв веки старается нормализовать дыхание. Неизменно придерживается не так давно принятого решения — больше не сбегать. Ни от людей. Ни от проблем. Величайшая из них вновь сидит на соседнем кресле, занимает слишком много пространства салоне авто, и, что возмутительней, в голове. Они снова заперты вместе. В очередной раз только вдвоем. Джиын ранее ускакала по рабочим делам, прошло не более пяти минут с её ухода, но ожидание казалось Тэхёну бесконечным. Время словно замерло, намертво застыло на определенной отметке, всё ощутимее вгоняя его в безысходное отчаянье. Ему буквально не было чем заняться. Телефон он отключил ещё вчера вечером, устав отклонять бесконечные надоедливые звонки отцовского секретаря. Включать музыку, чтобы заполнить гнетущую тишину, не рисковал, башка и без того жутко раскалывалась, медленно, но, верно, доводя до помешательства. На бардачок с конфетным кладом периодически косился, но благоразумно не лез, опасаясь повторения прошлого конфузного инцидента, вынудившего его слинять с машины, да еще при этом забыв ключ. На этот раз он не собирался отступать и куда-либо уходить. Непоколебимо придерживался твердой позиции. И по всей видимости не он один. Назло или нет, Чонгук тоже неподвижно сидит, уставившись в боковое окно. Утром, после эффектного оголенного появления он вел себя дерзко и вызывающе, явно кичился атлетической фигурой, намеренно подначивал, и похоже добивался словесного признания своей неотразимости. После выхода из дома поведение радикальным образом изменилось, от него ощутимыми волнами исходило напряжение и подавленность. Веселящаяся Джиын пыталась расшевелить его, поддевая колкими многозначительными фразами, на что тот бойко осадив её, помрачнел ещё сильнее. Сейчас же он казался крайне озабоченным, почти что скорбным, глубоко пребывающим в раздумьях. Тэхён не переоценивал влияние собственной персоны и причины его загадочных перемен с собой не связывал. Он вообще старался отгородиться, ментально отстраниться от места и ситуации. А ещё не делать никаких экспрессивных движений, чтобы, во-первых, не привлекать к себе ненужного внимания, и во-вторых, не выставлять напоказ обуявшую его нервозность. Вчерашний эпизод в ванной комнате продемонстрировал его полное неумение управлять собой, хотя Тэхён самонадеянно верил в обратное, наивно полагался на внешнюю невозмутимость, бесстрастную оболочку. Как там сказал мускулистый монстр своими агрессивными флюидами вдавливая его в стеклянную перегородку душевой: «…Тебя выдают мелочи», при этом сочился уверенностью, самодовольством и чувством превосходства. Он упивался убежденностью, что изобличенная им боязнь вызвана физическим доминированием, перевесом грубой силы, превосходством сильного над слабым. Но Тэхён в тот момент испугался вовсе не его. Себя. Своих неожиданных реакций. Пробужденного внутреннего отклика, являвшегося для него шокирующим сюрпризом. Абсолютно нежеланным. Оказываться в подобном положении он больше не собирался. Впредь никаких тесных взаимодействий, когда между лицами минимум расстояния, настолько близко, что можно рассмотреть все несовершенства кожи, пересчитать черные ресницы, и обострившимися чувствами непроизвольно проникаться чужим теплом. Отныне безопасная дистанция, плюсом полнейший игнор. Как и задумывалось ранее, и даже неплохо получалось до критического момента. Вот и вернется к действующему плану. Осталось только каким-то волшебным образом совладать с собой. Тэхён останавливает пальцы, механически барабанящие по кожаному рулю. Судорожно вздыхает. Снова демонстрирует слабости. Своевольный организм — вероломный предатель, вечно подставляет хозяина, словно им управляет кто-то извне, враждебно к нему настроенный. Как он может сохранить достоинство если собственное тело его не слушается? Ни конечности, ни глаза, ни сердце, отбивающее бешеный ритм. Разумной частью себя Тэхён понимает, что в глухом вакууме салона его не слышно, но всё равно сомневается, всё равно мысленно просит замедлиться. Искушение выйти и пройтись слишком велико, как он уже делал это сегодня, спасаясь от привычной бессонницы, уединенно скитался по ночному песчаному побережью. От обретенного умиротворения и безмятежности не осталось ни следа, будто и вовсе не было. Однако покинуть сейчас авто равносильно выкинуть белый флаг, сдаться, проиграть, чего Тэхён себе позволить не мог. Чистое упрямство заставляет его сидеть и глядеть исключительно впереди себя, наслаждаться скудным видом громоздкого здания и шныряющих туда-сюда людей. Безмолвно отчитывать минуты, умирать со скуки, все более растущего напряжения, но стойко терпеть. Как же тупо, считать себя взрослым человеком, а поступать как малолетка. Но по-другому не получается, не рядом с этим парнем. Тэхён каждой клеточкой ощущает его присутствие, и диву дается, как ему удается быть настолько бесшумным. Может снова дрыхнет? Уже не новость, что со сном у него проблем нет, даже в сидячем положении. Проверять он не хочет. Смотреть на него не хочет. Строить догадки, перебирать теории. Первый же возникший вывод, что тот руководствуется идентичной установкой — его вполне устраивает. Однако, чем дальше утекает время, тем сильнее ему кажется, что соревнуется он с самим собой, и испытывает только себя. — Если у тебя никотиновая ломка, не терпи, пососи леденец, а то больно наблюдать за твоими страданиями, — обрывает тишину ироничный, чуть хрипловатый голос, запускающий по спине Тэхёна толпу жгучих мурашек. Или виноваты сами слова, прозвучавшие слишком двояко? Невозможно разобрать. — Я могу подать, только хорошенько попроси. Корпусом Чонгук развернут в его сторону, и взгляд нацелен прямо на него. Тэхён уговаривает себя не вестись, не поддаваться, не смотреть, не издавать не звука. Тщетно. Глаза уже скользят по вытянутой татуированной руке, пристроенной на злополучном бардачке, безудержно поднимаются выше, упираясь в насмешливое лицо. И рот, не реагируя на внутренний запрет, открывается сам собой, извергаясь ядовитым сарказмом: — В твоих услугах не нуждаюсь, это первое, — чрезмерная близость вновь напрягает, прибавляет враждебности. — И второе, я тебе уже говорил куда засунь свою наблюдательность. Уголок губы с поблескивающим металлом растягивается в усмешке. Черный взгляд, кажется, становится ещё темнее. Чонгук смотрит пристально, немигающее, будто душу прожигает. — Как я погляжу тебе никак не дает покоя моя задница. Тоже хочешь её заценить, как и всё остальное? — откровенная издевка вонзается острой стрелой. Сердце пропускает удар, в горле образовывается ком, мешающий достойно ответить. — Что ж, — Чонгук тянет речь, нарочито медленно раздумывает, — мне не тяжело удовлетворить твоё любопытство. Даже великодушно предоставлю тебе право выбора. Что тебе больше по вкусу, интимная фотка или приват-шоу? Тэхён втягивает в легкие недостающий кислород, чуть не закашливается. Настороженно вглядываясь в темные бездонные омуты, не может определить, шутит Чонгук или нет. Ему не хочется мозговать над смыслом. Размышлять над глупым вопросом, в котором ощущалось всё меньше агрессии и больше… флирта? Полный абсурд. Выдумщица Джиын загнала эту дурную мысль ему в голову. От неё воротило тогда, воротит и сейчас. — Ты обратился не по адресу. Таких же, как и ты больных извращенцев с грязными наклонностями ищи в других местах. Уверен с этим у тебя проблем не будет, ненормальных везде хватает. Только меня не приплетай, я не из их числа. Тэхёну невдомек, зачем Чонгук вообще завел данную тему. Чего он добивается. Что проверяет. Почему так сосредоточено и тщательно разглядывает его лицо? Впечатление, словно что-то конкретное на нем выискивает. — Ты знаешь обо мне? — от его небрежно вкинутого вопроса веет недосказанностью. — Знаю, что? — Тэхён озадаченно хмурится, ничего не понимает. Также сфокусировано глядит на Чонгука. Тоже подмечает важную деталь, выдававшую его нервозность — то, как он порывисто покусывает зубами тонкое кольцо пирсинга. Он таращится туда несколько секунд, для него непозволительно много, и поспешно поднимается наверх к черным поблескивающим зрачкам. Длинная пауза между ними затягивается, всё сильнее накаляя атмосферу, добавляя тревожности. А затем зрительный контакт наконец обрывается. Чонгук вновь отворачиваясь, возвращается в прежнюю позу, вскользь бросая: — Ничего, забей. И что это вообще такое было? Тэхён, пренебрежительно хмыкнув, тоже разворачивается к окну, предварительно опустив автостекло. Запрещает себе думать, анализировать странный разговор, не им начатый, не им законченный. Проще вообще сделать вид, будто его не было. Не было загадочных намеков. Недвусмысленных предложений. Завуалированного флирта. Черт! Где же Джиын? А ведь обещала, что надолго не задержится. Вот и верь при этом женщинам. Так и подмывает выскочить и отправиться на её поиски, поторопить, или используя насилие усадить обратно в авто. Сидящий с боку огромный двуногий довесок вообще-то не его забота, а её. Взяла с собой так пускай сама с ним и нянчится. Тэхён внутренне пыхтит, но, разумеется, ничего не предпринимает. Не изливается жалобами даже когда нуна, полностью освободившись от работы, возвращается с очередными безумными идеями. Зато возмущается Чонгук. Хоть в чем-то они солидарны — самое время прощаться с Пусаном и отправляться назад в Сеул. Домой, к одиночеству, к привычной обособленности. Тэхён ощущал себя потрепанным и измученным, и не так физически, как душевно, он крайне нуждался в передышке, лучше — в полноценном отдыхе. Однако в развернувшемся без него споре, противореча самому себе, он внезапно встает на сторону Джиын. Ловит необычайный кайф, когда, придерживаясь первого пункта городского мини-тура, проезжает через мост Кванан, снижая скорость до минимально разрешимой отметки и по-садистски наслаждаясь длительной матерной руганью Чонгука, не стихающей до самого конца. Да, специально. Со злодейским умыслом. Чисто назло. Вот только мстительное удовольствие длится недолго. Вполне очевидно, срабатывает закон бумеранга. Тэхён первым выпаливает твердое и категоричное «нет» на невинное предложение Джиын поехать к термальным источникам. У нее на уме — опуститься в горячие ванны и познать их лечебные свойства. У него — оголенная плоть, при чем не своя, и даже не нуны. Не станет он снова, да ещё и добровольно подвергать себя психологическим пыткам. Определенно нет. Ехидный, полный понимания взор Чонгука теперь мерещится ему повсюду, при том, что Тэхён избегает прямых взглядов. Его внимание целиком отдано Джиын, и только ей. Из-за неё, предотвращая любые ненужные подозрения, он умело орудуя палочками заталкивает в себя морские деликатесы, усиленно подавляет позывы выплюнуть скользкие кусочки, вместе с этим умудряясь одобрительно кивать, показывая, что очень вкусно. Блюда выбирала Джиын и с аппетитом у неё точно проблем не было. Как и у Чонгука, мягко говоря. Неутолимый пожиратель какой-то. У него внутри не желудок, а марианская впадина. Как можно столько жрать и не толстеть. Ах да, весь его жир похоже уходит в мышцы. Прерывая внеплановое наблюдение, он продолжает пережевывать сырую рыбную массу, принудительно глотать, спокойно изрекать слова, и в общем создавать видимость абсолютной гармонии с самим собой. Тем не менее Джиын всё равно посматривает на него с таинственным интересом, и Тэхён совершенно не врубается чем он вызван. Возможно его отстойной актерской игрой, ухудшающейся с каждым пережитым часом. Он бы нисколько не удивился, потому что удерживать на лице маску становилось всё труднее и труднее. Ему глубоко параллельно на архитектурные достопримечательности и на всё то, чем так славится Пусан. Его не увлекают специализированные и сувенирные магазины, напичканные всякой бессмысленной дребеденью. Зато увлекают Джиын. Ей нравится прохаживаться, рассматривать и тратиться. Мешать ей — себе дороже. Хотя противно поныть страшно тянуло. Попросить остановиться, прекратить хождение по мукам. Тэхён чувствовал себя паршиво, должно быть сказывалась и бессонница, и несвойственное ему переедание. Проглоченная пища свинцовой тяжестью лежала в животе, вынуждая пожалеть, что он так безответственно отнесся к выбору еды, полностью положился на предпочтения Джиын и сделанный ею заказ. Кстати заказ, который полностью оплатил Чонгук. Его решительные телодвижения Тэхён заметил слишком поздно и не зразу сообразил, что к чему. Уже после краткого пояснения Джиын стала известной причина — тот просто считает себя должником. А теперь, судя по всему, долговое обязательство несет на себе Тэхён. Оттого так сложно передвигаться, чудом не блевать, переставлять невыносимо тяжелые конечности, да ещё по вверх уходящей дороге. И сдалась Джиын эта Пусанская башня, спрашивается? Она же ничем не лучше Сеульской. Но об огромной разнице нуна, естественно, ему поведала, отмахиваясь от всяких его контраргументов. Свихнуться можно, гарантированно. Глядя на её всё дальше отдаляющуюся спину, стараясь примириться с неудачным исходом переговоров, он клянет этот нескончаемый день, свое невезение, свой слабый организм, нетренированное тело… Свою дурацкую обувь. Дорогую и стильную, но абсолютно неподходящую для горных прогулок. Стоит лишь об этом подумать, как поверхность левой подошвы резко скользит в сторону словно на подкинутой банановой шкурке. Тэхён не успевает осознать, не успевает испугаться, как в следующее мгновение внезапно оказывается в стальных тисках чужого объятия, поразительно надежного. Вовремя подоспевший Чонгук, с какой-то радости доселе тащившийся позади, предотвращает его неминуемое позорное падение. — Я держу, — констатирует тихо, но Тэхёна будто оглушает. Ошпаривает мыслью насколько тесно они прижаты друг к другу. Заднюю часть шеи щекочет теплое и слегка сбитое дыхание, талия окружена крепкими сильными руками, а в зад отчетливо упирается одна конкретная выпуклость, хорошо ощутимая даже в спокойном состоянии. Именно последняя деталь заставляет Тэхёна опомниться и бешено затрепыхаться как выброшенная на сушу рыбешка. — Убери от меня свои грязные лапы! — получив свободу, тут же отскакивает на несколько шагов, отдаляется от жаркого тепла. Привлекательного по своей сути, но бескомпромиссно отвергнутого из-за телесного носителя. Он дезориентирует. Запутывает. Сводит с ума. Он по-настоящему пугает. — Грязные лапы, серьезно? — меж тем осведомляется Чонгук. — И это за то, что я не позволил твоей напыщенной роже встретиться с асфальтом? — сердито складывает мощные предплечья на груди. — Знаешь что, прокачай свой лексикон и добавь в него слово «спасибо». Заодно узнаешь его значение. — Я не просил тебя бросаться мне на помощь, — огрызается Тэхён, струшивая с одежды невидимую пыль. Или чужие касания. — В следующий раз я и пальцем не пошевелю ради твоей тощей тушки. — Вот и отлично. Не стоит впредь напрягаться. — Не велика потеря. Спасатель хренов. Уж лучше собственную шкуру отдирать от асфальта, чем снова очутиться в его цепких объятиях. — Отлично… Не стоит напрягаться, — смешно гнусавя передразнивает Чонгук. И проходя мимо намеренно задевает плечом, следом добавляя уже без глумления. — Неблагодарная свинья. — Тупоголовая горилла, — ступая по пятам, оскорбленно бросает Тэхён. — Придурок. — Кретин. Дальнейший обмен любезностями прерывает ждущая их рядом с главным именным символом башни Джиын, деловито упиравшая руки в бока и глядевшая на них с явной укоризной. — Эй, сколько можно ждать, плететесь как две немощные улитки. Затем её выражения смягчается, в глазах появляется типичная хитреца, заставляющая внутренне содрогнуться и приготовиться к предстоящей подставе. Интуиция не подводит, и дальнейший двухчасовой промежуток тому подтверждение. Тэхён удивляется неиссякаемой энергии Джиын, её желанию за один миг побывать везде и всюду. Продолжает недоумевать с её таинственных взглядом сопровождаемых отмалчиванием. Стоически терпит, когда она ведет его в очередную фотозону. Тем не менее бесится с её нескончаемых попыток притянуть его к Чонгуку поближе, сфотографировать их зачем-то вместе. Смиренно двигаясь за ней, раздумывает над её истинными замыслами, конечным планом, куда их ещё заведет её неугомонная деятельная натура. В отличии от нее Тэхён потерял весь свой авантюризм, жажду к движу и развлечениям. Потому в подобные авантюры он определенно больше не станет соваться. Однако в сплошных минусах своего текущего местоположения Тэхён все-таки обнаруживает очевидные плюсы: он здесь вместе с Джиын; он хоть чем-то сумел помочь ей. Сопутствующий ущерб не столь важен. Взращенный в нем эгоизм похоже сдался под давленым благородного альтруизма. Как забавно. — О чём так увлеченно думаешь? — врывается в сознание пытливый звонкий голос, призывающий Тэхёна вернуться в реальность. Он переводит взгляд на Джиын, её выразительное лицо поднято к нему, в глазах мелькает всё тот же таинственный блеск. — Ни о чем важном, — роняя расплывчатый ответ, стремительно переводит тему, задавая встречный вопрос: — Куда подевала своего воинственного стража? — он показательно оглядывает смотровую площадку, где они в данный момент находились, не прячет иронии. — Неужели потеряла? Какая жалость. — Ну надо же, ты уже успел соскучиться по Чонгуку. Я на такое чудо и не надеялась, — тянет лукавую улыбку Джиын. — Даже не начинай, — беззлобно выдыхает Тэхён, переводя взор на простилающийся вдалеке городской пейзаж. Красиво. В темную пору наверняка ещё лучше, когда вокруг всё горит и светится. Оценка вида занимает несколько щелчков секундной стрелки, а затем раздается содержательный и самую малость юморной ответ: — Я послала Чонгука купить нам мороженное. Тебе любимое клубничное, правильно же. Бледно розовое, в меру приторное, с нежным вкусом и легкой кислинкой. Чонгук знатно распсиховался пока я перечисляла. Но я сразу же его предупредила, купит не то, пойдет обратно. Думаю, он не скоро вернется. — Подступая к нему ближе, Джиын игриво тычет ему указательным пальцем меж ребер, привлекая внимание. — Не обижайся на меня, пожалуйста. И перестань мои шутки воспринимать буквально. — С чего ты взяла, что я обижаюсь? — в недоумении глядит Тэхён. Джиын заправляет за ухо длинную черную прядь, растерянно пожимает плечами. — Я не уверена. Просто ты закрылся со всех сторон, ТэТэ, и мне стало сложно считывать твои эмоции. У него не находится подходящих фраз. Чем ему возразить. Как оправдаться. Успокоить её. Убедить перестать прощупывать его защитную броню. Перестать ментально копошиться в его голове, искать причины того, чего он пока не мог озвучить вслух. Элементарно не готов. Именно ей, не готов прямо в лицо высказать правду. — Знаешь, — мягко продолжает Джиын, видя его безмолвное смятение. — Я немного по-другому представляла нашу поездку в Пусан… А вот Тэхён изначально предполагал, что она получится провальной. И по её завершению мог смело подтвердить, что ничуть не ошибся. Всё самого начала казалось неправильным. Противоестественным. И по факту оказалось сюрреалистичным кошмаром. Джиын говорит, что присутствие Чонгука внесло в путешествие небольшие коррективы, а Тэхён молчит о том, что он тут вообще неугодный персонаж, лишний, непреднамеренно занявший чужое место. Место Богома. Именно он должен был быть здесь с ними. Такова его идеальная картинка мира, но вселенной совершенно плевать на его желания. А Джиын о них знать незачем. За два года её жизнь капитально изменилась, мировоззрение очевидно тоже. В конце концов изменилась она сама, хоть и при нем старательно создавала вид себя прежней. Вот только Тэхён на подсознательном уровне чувствовал отличия, но не мог связать их с чем-то конкретным. Он смотрит на то, как она изъясняется, фокусируется на её жестах, мимике, интонации, переключается на широко распахнутые глаза. Они больше не мерцают таинственностью, оказавшейся не более чем чистым намереньем поговорить. Но пристально глядя в них Тэхён обнаруживает кое-что ещё — затаившуюся на глубине смутную тень: темную, зловещую, приводящую к растерянности и пробужденного любопытства. Он не знает, как объяснить её. С чем связать. И чем дальше он вслушивается в речь Джиын, чем дольше смотрит на неё, тем сильнее ему кажется, что она что-то недоговаривает. Скрывает нечто важное и значительное. То, что касается персонально его. Говорить об этом сейчас не время и не место, и он даже не уверен, что при подходящей возможности стал бы спрашивать. Полученные ответы не всегда приносят облегчение, зачастую лишь добавляют мучений, особенно если это чей-то страшный секрет. У него собственных парочка имеется. Он бережно их хранит потому что не хочет разочаровать или ранить Джиын. Боится напрямую столкнуться с её ненавистью. Боится, что она никогда не простит его. А каковы её причины?